– Неужели вы все действительно думаете, что вмешательство Италии или Германии в испанские дела ничуть не затронет британские интересы? А никому не приходит в голову, что подобная помощь может быть оплачена территориями или сырьем – железом, цинком, ртутью, вольфрамом? – Керригэн голосом выделяет последнее слово. – Но пусть даже этого не произойдет, все равно, если Испания присоединится к итало-германскому союзу, разве удастся уберечь наши инвестиции в эту страну и сохранить гегемонию британских предприятий в испанской внешней торговле? Я уж не говорю о безопасности Гибралтара как военно-морской базы, нарушении европейской безопасности в целом и возможности второй мировой войны.
Вам, например, не приходит в голову, что Франция окажется в окружении трех фашистских государств?
– Ну, ну, не будьте паникером, – говорит консул, вставая и протискиваясь между столом и роскошным кожаным креслом. – Вот если в Испании и дальше будут крепнуть советы, тогда мы действительно потеряем финансовое господство над этой страной, причем надолго. К тому же, насколько мне известно, среди испанских военных нет такого опасного доктринера, как Адольф Гитлер, или такого непредсказуемого демагога, как Бенито Муссолини, – это все благоразумные, консервативные, националистически настроенные профессионалы, и если они все-таки решат вмешаться, то только для того, чтобы справиться с хаосом и прогнать призрак коммунизма.
– Верится с трудом, – говорит Керригэн, и рот его кривит горькая усмешка. – Мы, англичане, – вообще народ без веры. Возможно, когда-нибудь поверим во что-нибудь мистическое, – добавляет он загадочно, не особенно беспокоясь, поймет ли его консул.
– Что вы хотите сказать?
– Ровным счетом ничего. Теперь я понимаю, в чем заключается дипломатическая деятельность: сидеть сложа руки и ждать, когда произойдет то, чего вполне можно было избежать. Не удивлюсь, если вся наша беседа была чистой воды фарсом, дабы скрыть пока не известные мне факты. – Держа двумя пальцами сигарету на уровне глаз, Керригэн продолжает: – Когда станет ясно, откуда взялась эта политика закрытых глаз, – а это обязательно однажды произойдет, – будет уже поздно.
Выйдя из кабинета и направляясь в другие служебные помещения, чтобы продлить паспорт, Керригэн думает о пространной статье, которую London Times никогда не опубликует. Если крупная дипломатическая игра заговорщиков заключается в том, чтобы убедить правительство Его Величества, будто вся их деятельность направлена против якобы существующих советов, а республиканский режим, который допускает их существование, не заслуживает поддержки демократических государств, то они могут считать первую свою цель достигнутой. Он вообще убежден, что в политике так называемые принципы или идеалы как нечто независимое от реальности или связанное с определенными духовными ценностями – свободой, справедливостью, честью – попросту отсутствуют. А не наивно ли думать, будто они присутствуют в человеческих отношениях?
Мысли Керригэна сумбурны, неопределенны. Наряду с унынием, внутри вскипает презрение к себе. Он заметил: если что-то делаешь или говоришь, не совсем понимая, зачем, и с течением времени это понимание не приходит, то начинаешь искать утешения в далеких от тебя, но значимых событиях, которые своим размахом затушевывают личную ответственность, – грубый, но вполне гуманный способ спасения от ошибок, не поддающихся исправлению.
Керригэн непринужденно здоровается с одной из секретарш и отдает ей паспорт. Они обмениваются ничего не значащими фразами, потом женщина ставит на последней, девяносто четвертой, странице документа в сине-золотой обложке печать о продлении и незаметно вкладывает в него аккуратно сложенную телеграмму.
