— В Сахаре, — говорит он, — нет ничего постоянного, над всем властвует лишь ветер, который то вылизывает ее огромными языками, то вздымает пыльную красную бурю, и тогда в течение пяти-шести часов темный занавес до тысячи метров высотой колышется над землей, забивая крошечными частицами все трещинки в инструментах и аппаратах наблюдения, выворачивая петли, срывая замки, выводя из строя все, что только можно. Кажется, поверхность пустыни выталкивает из миллионов своих пор мириады песчинок, сначала превращающихся в облачка, потом в завитки и распространяющихся так быстро, что вскоре пространство полностью скрывается из глаз. А бывает, ветер закручивает медного цвета вихрь, который скользит к западу, унося с собой шатры, канаты, седла, кастрюли и прочую утварь целых деревень, и пустыня на целые километры оказывается втянута в этот рыжий, будто огненный, столб.
Тут он останавливается и оглядывается — ему показалось, под арками мелькнула какая-то тень. Ну что ж, если кто-то их и преследует, то делает это вполне профессионально. Они не спеша отправляются дальше: она немного впереди, глаза устремлены в землю.
— Вот, значит, чем ты занимаешься… — бормочет она еле слышно, не проявляя ни малейшего желания узнать, почему он занимается именно этим.
— Да, но мне не хотелось бы, чтобы это вызывало у тебя неприязнь. Уезжая в пустыню, я ни от чего не бегу, ни от кого не скрываюсь.
— Все мы от чего-нибудь скрываемся: от убеждений, страха, ошибок…
Сквозь шелест разговора им подмигивает дрожащий огонек угрозы, которая подстерегает их именно из-за этих убеждений, страха или ошибок. Узкие, все более пустынные улочки переносят их в атмосферу романов плаща и шпаги, в одну из тех невероятных ночей, когда двое приятелей, не узнав друг друга, могут жестоко подраться на ножах. Неясные очертания углов, неожиданно возникающие выступы, распахнутые в темноту перекрестки, словно перекрестки самой жизни. Любовь без проблеска надежды — как и почему она приходит? Почему округлое плечо вдруг вбирает в себя весь свет и хранит внутри, независимо от остального тела, и желание, и предчувствие будущего, и еще что-то недостижимое, вроде одиноких холмов, обрамляющих часть горизонта? Почему вдруг замечаем мы эту изогнутую шею, в которой рождается голос — все те звуки, что разрушают безымянность и отчужденность? Бывает миг, предшествующий влюбленности, когда все чувства устремляются в одном направлении, когда память, интуиция, ум поглощены напряженным ожиданием любви, которая падает на нас, как сокол с высоты.
Гарсес поворачивает голову и смотрит на ее профиль, проступающий сквозь подрагивающие при ходьбе волосы: чистая линия лба, изгиб шеи над неглубоким вырезом. Интересно, ласкал ли хоть один мужчина эту кожу, не торопясь, задерживаясь на каждом сантиметре, как мечтает сделать это он? И вот тогда, захлестнутый неудержимым словесным потоком, он направляет разговор совсем в иное русло, будто только сейчас у него появились возможность и право высказать то, о чем раньше приходилось молчать. Он освобождается от самого себя и говорит Эльсе Кинтане такие слова, какие никогда не осмелился бы произнести, если бы не неизбежный отъезд и не боязнь того, что их жизнь может раз и навсегда измениться. Защищенный молчаливым пособничеством ночи, он представляет себя на сцене, которую актеры давно покинули, осталась лишь атмосфера душевной близости, эхом откликающаяся на призыв обнаженных чувств.
Эльса Кинтана поднимает голову и видит неожиданно серьезные глаза Гарсеса, его черные волосы, смуглую кожу и этот взгляд… Ничего не произошло, был лишь один момент, один знак из бесконечной азбуки человеческих отношений, но такой важный и волнующий, что она поспешно накидывает шаль и торопится вернуться под спасительное прикрытие слов. Однако его глубокий и такой мужской голос заставляет ее на время забыть о городе, в котором она находится, и о том, что привело ее сюда, пусть даже она не знает, какой неожиданный узор на сей раз сплетет для нее судьба. Ей просто нравится идти по Танжеру рядом с этим человеком: залитая лунным светом улица, красная точка сигареты, движущаяся в прозрачном полумраке, грязные стены и их тени на них, словно размытые водой… Она чувствует себя радостно возбужденной и в то же время растерянной. Лучше ничего не знать, не пытаться понять настоящее, как делают некоторые, тем более ей это никогда не удавалось; она способна догадаться о чем-то, лишь когда настоящее становится прошлым. А еще хорошо бы подняться на ту высоту, куда вознес ее этот человек. В ней борются замкнутость и стремление целиком отдать себя другому, и в этой равной борьбе последнее оказывается побежденным.
— Ты ведь меня совсем не знаешь, — резко говорит она, отчего фраза звучит осуждающе, — и обо мне ничего не знаешь.
