Он испытывает глубокую нежность и братские чувства к этим пустынным просторам, ему хочется защитить их непорочность, хотя он с горечью осознает, что желание это бесплодно. Связи с любым другим миром здесь так же хрупки и эфемерны, как посвистывание почерневшего от огня кофейника или смутная печаль, питаемая миражами, что мерцают над голым пейзажем. Сколько раз спорил он с коллегами по экспедиции о том, могут ли география и наука в целом противостоять опасным измышлениям политиков! Как ни покажется это странно в эпоху, склонную всем наклеивать ярлыки, в пустыне люди теряют свою национальность и перестают ощущать себя чужими для других, потому что в пустыне любой человек — чужестранец. Усталость, беспощадная темнота, трудности пути — все это создает особое братство, рождающееся, возможно, из собственной незначительности: они лишь жуки, еле ползущие по песку.
Однажды в Мадридском географическом обществе Гарсес присутствовал на выступлении канадского геолога Дебенхэма, посвященном солям и фосфатам. Его поразил рассказ этого старого профессора из Университета Торонто об ионических соединениях в залежах натрия, которые окружают древние высохшие соленые озера — корку сухой земли на месте бывшего моря. Дебенхэм показывал обломки камней с вкраплениями полевого шпата и силикатов, говорил о том, как ведут себя люди, которые волею случая оказались вместе в пустынных, необъятных, наводящих страх или, наоборот, необычно красивых местах, о том, что наука должна служить делу мира.
Бин Кабина стоя разливает кофе, почтительно кланяясь каждому. Все восемь человек сгрудились вокруг огня, внешне являя собой весьма сплоченную группу, однако убеждения у них наверняка разные, пусть они и преломили вместе пресный хлеб с хрустящими на зубах песчинками. Возможно, один из них постоянно занят слежкой, и ради своего тайного желания — поглотить это пространство и поработить его — готов на все.
Гарсес прекрасно знает, как повлияли на пустыню изменения, произошедшие в мире после Великой войны. Радио, аэропланы и военные машины позволили правительствам осуществить самую жестокую за всю историю агрессию в отношении этих земель. По торговым путям, где из века в век ходили лишь караваны, начали перевозить вооружения, поджидая подходящий момент, когда и эту территорию можно будет превратить в поле битвы амбиций. Туареги[41] — кочевники и пастухи, высокие, красивые, с мужественными лицами и длинными волосами, позолоченными верблюжьей мочой, — стали проводниками смерти на службе у других народов.
После кофе Исмаил и два проводника-бедуина встают и направляются к одной из палаток, очевидно, обмениваясь шутками, однако ночь и звук радио постепенно гасят их смех. Вдруг волна, на которую настроен аппарат, сбивается, и Гарсес безуспешно крутит ручку, пытаясь снова поймать испанскую радиостанцию. С момента победы Народного фронта на февральских выборах новости день ото дня становятся все туманнее и тревожнее, и этот неожиданный сбой вызывает у пяти испанцев самые разные чувства: беспокойство, гнев, недоверие, растерянность, которые, как в зеркале, отражаются на их лицах. Гарсес вглядывается в глаза товарищей, будто хочет понять, что их тревожит, о чем они думают. Еле слышная мелодия сливается с потрескиванием костра и взмывает вверх, в похожее на огромный аквариум небо.
В палатке, при слабом свете походного светильника, Гарсес заносит в дневник кое-какие факты и размышления; почерк у него ничем не примечателен, если не считать слишком длинных горизонтальных палочек на букве «t». Май 1936 года. Путешествие из Танжера через Тропик Рака по пути Серверы и Кироги прошло без особых приключений. Если и дальше будем двигаться в том же темпе, через четыре дня доберемся до гранитной впадины Ийиль, где займемся изучением подземных водных ресурсов и возможностей превращения ее во внутреннее море или по крайней мере в зону для снабжения водой будущих поселений. Что касается самого пути, то карты пока делать бесполезно, поскольку размеры и местоположение дюн очень быстро меняются из-за ветра. Кажется, поверхность пустыни каждый день приподнимается, будто какая-то неведомая сила толкает ее вверх. Единственное, чего мы могли бы сейчас добиться, составляя их, — это утолить свое тщеславие и дать названия эфемерным местам, которые то исчезают, то вновь появляются, поэтому их нельзя увидеть дважды, как, согласно Гераклиту, нельзя дважды войти в одну и ту же реку; они напоминают мне мифические пейзажи из старинных легенд или сочиненных слепцом поэм. А как ориентироваться в неизвестных землях без карт?
