Прежде чем выйти из здания, Керригэн несколько минут внимательно разглядывает улицу — с того происшествия в гавани предосторожность стала привычкой. Киоски с пожелтевшими от солнца газетами; девушка, обсуждающая цену тапочек в тени навеса; редкие прохожие; местные жители, попивающие чай на террасе… Вроде бы ничто не внушает опасения, и Керригэн окунается в полуденный свет. Пронизанные солнцем здания кажутся легкими, будто парящими в воздухе. Потный продавец фруктов на велосипеде с прицепленной сзади тележкой на ходу расхваливает свой товар; чьи-то сплетенные силуэты, лица, словно подсвеченные изнутри, как и весь купающийся в сиянии Танжер. «Наверное, у меня с лицом то же самое», думает Керригэн, направляясь к телеграфу на улице Сьяген. В разные времена года по утрам ходил он этой дорогой, долгие месяцы впитывал этот воздух, перспективу улиц, запах переулков, смутно знакомые черты прохожих, но сегодня впервые ощущает этот город не своим, а просто местом, которое вспомнит однажды через много лет, и впервые осознаёт, какая даль и какая пропасть отделяют его от родной страны. Преждевременная ностальгия заставляет вспомнить свой приезд в Африку и знакомство с Алонсо Гарсесом в военном казино в Мелилье: тот стоял на столе, без рубашки, с поднятым вверх бокалом и провозглашал тост за недавно созданную республику, а потом начал с жаром рассуждать о слоях и пластах, и в его красноречии Керригэн отметил не только поэтическую жилку, но и научную точность. С первого же раза он почувствовал к нему симпатию, возможно, потому, что испанец сохранил тот романтизм молодости, который сам он давно утратил. Гарсес являл собой редкий тип военного: жил в каком-то собственном мире, был чересчур искренен и доверчив, а порой обескураживающе простодушен, но за этим простодушием в тайниках души, недоступных, наверное, даже ему, скрывалось что-то сложное и запутанное. Керригэн вспоминает своего друга и в иные минуты, когда тот спокойно сидел, поглядывая вокруг с бесстрастным видом блефующего игрока, и невозможно было понять, о чем он думает, настолько он был замкнут и молчалив. Вероятно, это связано с испанской сентиментальностью, которая рождается внутри, как храбрость, верность и прочие мистические творения души и крови. Керригэн засовывает руки в карманы пиджака и принимается бродить по воспоминаниям. Последнее из них возвращает его в то мгновение, когда сегодняшнее утро стало необычным, отличным от всех остальных, когда появилась эта четкая граница, барьер, за которым что-то исчезло навсегда. Корреспондент London Times замирает, глядя на изгиб улицы, небо, просвечивающее сквозь забор колледжа, густой свет с серо-оранжевыми оттенками и языки солнца, пляшущие по террасам. Опять эти изнурительные попытки восстановить события, прокрутить их назад в поисках моральных оправданий: столько всего произошло после отъезда Гарсеса… а считай, ничего, думает Керригэн. Ничего, о чем можно было бы рассказать, что служило бы извинением или освобождало от объяснений, будто все свершалось помимо его воли, и именно в этом заключается тайна. Когда он, обнаженный, лежал в темноте возле Эльсы Кинтаны, не желая возвращаться в привычный мир, или когда впервые увидел ее спящей, в этом тоже присутствовала тайна, но то была любовь, а кто может сказать ему, что происходит с ним сейчас? Возможно, все дело в чувстве опустошенности и собственной бесполезности, которое приходит вместе с уверенностью, что никто никого не в силах защитить. Порой слова служат лишь для сокрытия наших навязчивых идей. Вероятно, любовь содержит в себе элемент угнетения и не совместима с понятием надежности, — продолжает размышлять корреспондент London Times, — потому эта женщина и не нуждается в защите. Она сильна, молода и пока еще бессмертна. Она ничего не знает о времени, а что такое любовь вне времени?… Солнце, дни, вещи, которые существуют за пределами нашего сознания, бесчисленные зимы и возникающее иногда желание умереть. Влюбиться так просто, но что означает это чувство? Как далеко можно зайти? И знает ли человек, когда влюбляется? Он просто любил ее, лежа рядом в собственной постели, и точка.
Пока он выздоравливал, в комнату то и дело залетали всякие городские звуки, но тут же затихали, подчиняясь спокойствию и медлительности текущей здесь жизни, из-за чего он никак не мог совместить реальное время со временем своей памяти. В воздухе разносилось пение муэдзинов, а он ласкал вытянувшееся рядом тело Эльсы Кинтаны, и казалось, лишь тень от вентилятора немного охлаждала их. На левой груди у нее было розоватое родимое пятнышко в форме полумесяца, и ему нравилось дотрагиваться до такой нежной здесь кожи или осторожно, как к святыне, прикладываться к ней губами. В такие моменты она смотрела на него чуть свысока, сознавая свою власть над ним.
