Коллективный просмотр ахмеровского документа был вечером, когда Борисов отоспался. Майор был в хорошем настроении: ему удалось показать свою богатырскую силушку и при этом никого не убить по-настоящему.
— Финал удачный, — заключил Ларькин, выслушав рассказ Рената с краткими, скупыми поправками Борисова. — И овцы сыты, и волки целы. Признайтесь, Юрий Николаевич, вы нарочно дали себя убить?
— Не признаюсь, — усмехнулся тот. — Меня по-честному взорвали. Кстати, командир группы нормальный мужик. Тоже из «афганцев».
Сквозь поверхность стола проступила надпись светящимися витиеватыми буквами: «Этого нормального мужика теперь повысят в звании, а наш майор так и останется майором». Борисова в верхах, действительно, не любили. Прорицание было видно только в астоме, и Борисов остался единственным из присутствующих, кто не мог его прочесть. Даже Ренат, которому преподавательница астома Рубцова уделяла меньше всех внимания, к концу осени начал делать кое-какие успехи в освоении этого искусства. Юрий Николаевич почему-то был совершенно лишен такой способности. Судя по красоте шрифта, надпись была изготовлена Ириной.
Из рук Ларькина на стол выбежала шеренга маленьких смешных водяных в парадной форме сотрудников госбезопасности. Там, где они пробегали, светящиеся буквы гасли. Водяные быстро затоптали надпись и сами превратились в объемные крупные буквы: «Разговорчики!» Постояв пару секунд перед Рубцовой, они стали по одному исчезать, причем восклицательный знак напоследок превратился в водяного и погрозил пальцем Илье. Рубцова оскорбленно поиграла бровью. Большаков пожал плечами.
Затем был ужин с чаепитием и анекдотами, по части которых Большаков и Ларькин были достойными соперниками. Прошедшие учения больше не обсуждали: каждый, кто в них участвовал, был специалистом в своей, секретной, области, каждый сделал свое дело, выводы пусть делает начальство.
Задержавшись в кабинете майора, когда все ушли, Илья спросил:
— Юрий Николаевич, а почему вы не взяли на роль арбитра меня? Если уж не хотели морозить Иринку... Ведь тогда можно было бы без большого напряга их сделать.
— Что ж я, зверь, что ли? — ответил Борисов. — Представляю себе. На подходе к нашей позиции «солдаты будущего» начинают стрелять друг в друга, а последний из оставшихся пускает себе красящий шарик в рот! Или ещё лучше — бежит и расстреливает генерала. А потом сдается мне в плен. Даже обидно как-то. Я хотел, чтобы все по-честному было. Более или менее. В общем, в пределах допустимого.
— Понятно.
— А кроме того, я считаю, что вас ещё рано рассекречивать. Хотя вы с Ириной, наверное, и есть прообраз настоящих солдат будущего. Вот только Ларькин изучит вас поподробнее. А может, вас надо запретить, как биологическое оружие. Но знать технологию все равно нужно. Кстати, ты в курсе, что компания опять не сложилась? У Рената какие-то обязательства, у Ирины тоже свои планы. Пёс с вами, не будем устраивать коллективную встречу Нового года. Раз каждый сам по себе. Не могу же я вам это приказать. Имею право только приказать дежурить кому-нибудь одному. Или двоим. Например, тебе и… ещё кому-нибудь. Как ты на это?
Илья кивнул:
— «Будь готов — уже готов!» Но лучше я один. Раз у других... свои планы.
— Смотри. А то ведь я и сам могу подежурить. «Жигулёнок», наверное, заберу. Если что, звони домой. Я, скорее всего, один буду.
Он не только запомнил всё, что было в тот день, в малейших подробностях. Он даже помнил и дату, вот уж чего за ним отродясь не водилось. 2 декабря.