Он увёл её в спальню и в постели ласкал со всегдашним умением, пока её тревога не отступила на второй план. Алик расположилась сверху, впустила рычаг до половины и, прижавшись грудками к мужу, принялась ритмично двигаться телом по его телу, потираясь клитором о его лобок и одновременно вбирая берложкой фаллос на две трети длины. Приблизившись к сладчайшему мигу, она выпрямилась и насела на торчащий елдак до упора залупы в донце, попка заходила ходуном взад-вперёд, словно оборзевший маятник.
Пережив апогей восхитительной встряски, оба вытянулись на постели, положили руки на причинные места друг друга, и профессор стал рассуждать о государстве, в центр которого ему предстояло явиться.
Во всяком государстве, начал он, власть, будь даже это власть диктатора, вынуждена считаться с населением, она реагирует на его требования, ожидания, даёт ему какие-то выгоды. Самая жёсткая власть, если она неспособна подстраиваться под интересы народа, будет им в конце концов сброшена. Без уступок народу её не спасёт никакой террор. Государство какого угодно жестокого диктатора держится на равновесии между интересами власти и требованиями более или менее значимых слоёв населения.
В нашей же стране, сделал ударение профессор, население до того безгласно, до того безвольно, что оно не влияет на власть, и потому государства как такового нет, а есть лишь сгусток власти и огромная территория. На её обитателях можно испытывать ядерную бомбу, их можно травить выбросами предприятий, не заботясь об очистных сооружениях, и вообще трудно сказать, чего нельзя сделать с этими миллионами.
Власть, не ведая сопротивления, озабочена только тем, чтобы иметь лицо в отношениях с другими странами, и она лжёт, что представляет государство. Она лжёт, что у нас есть законы и что они действуют, лжёт, будто происходят выборы и будто жизнь людей улучшается, лжёт о прошлом и настоящем. Население питается ложью, дышит ею, ложь пропитывает все поры нашего так называемого государства, и сама власть, не зная ничего, кроме лжи, изолгалась до того, что обманывает не только других, но и себя.
Лонгин Антонович дал определение:
–
Под её видом, объяснил Лонгин Антонович, существуют интересы людей власти, которые делят и не могут поделить выгоды, вредят друг другу и самим себе, олицетворяя самодовлеющий Абсолют.
Алик очень хотела проводить мужа, но он настоял, чтобы она не нарушала распорядок своего рабочего дня.
Скорый поезд отошёл от перрона после полудня, было морозно, отчего в натопленном спальном вагоне пассажиры чувствовали себя особенно уютно. Но профессор, улёгшись на верхней полке, чтобы, по возможности, избежать общения с соседями по купе, смотрел в окно с тоской, у него сосало под ложечкой. Вылети он самолётом, то в эти часы говорил бы уже с братом, который, разумеется, не зря предупредил его, как дорого время.
Однако сказав Алику, что выбирает поезд, Лонгин Антонович не мог пойти на попятную. Хотя почему? Не уведомляя жену, взять да и поехать бы не на вокзал, а в аэропорт.
Нет, он не сумел позволить себе эту мелкую уловку. И теперь оставалось клясть себя за то, что желание покрасоваться перед Аликом заставило его сделать глупость. Брат могуществен, но он – не первое лицо во власти, и задержка с приездом может повлиять на то, какую помощь он способен оказать.
Безусловно, помочь должны и отнюдь не бессильные люди, которых обогащает деятельность профессора: однако мысль, что он им нужен, подминалась мыслью, что незаменимых нет, и будущее представлялось зыбким.
Лонгин Антонович слышал, как колотится сердце, на которое раньше не жаловался, заболела голова, пришлось принять таблетку.
Проведя в поезде почти двое суток, он вышел на московский перрон, перед этим увидев в окно представительного военного. То был посланный братом адъютант.
– С приездом! – он с отработанной улыбкой взял у профессора саквояж. – А мы вас позавчера ждали, думали – вы самолётом.
– Так получилось, – улыбнулся, в свою очередь, Лонгин Антонович.
В машине, чтобы не молчать, спросил, какая в последнее время погода стояла в Белокаменной.
– Давно снег не выпадал, вчера была оттепель, плюс один, а сегодня минус четыре, – чётко доложил адъютант.
– Минус четыре, – вежливо повторил профессор, – а у нас морозец до минус десяти, – добавил с радостной ноткой, словно гордясь морозцем.
