И тут допустил слабину я. Солгал. Очень редко я такими прихватцами пользуюсь – грубо это, делу в конечном счете может скорее повредить, нежели помочь, и как-то даже неспортивно. Всегда неприятный осадок остается на душе. Будто сам себя, своею волей, уравнял со шпаной. Но Беня буквально напрашивался. Он созрел, надо было дожать чуть-чуть. Нет – так он просто плюнет на меня, как на вруна и провокатора, и будет прав, а я получу по заслугам. И придется впрямь отпускать его на улицу, куда он так не хочет, и, видимо, не хочет неспроста; так лучше его от этой улицы хоть так поберечь. Я вызвал конвойного. И Усольцев уже кусал губу, с досадой и непониманием косясь в мою сторону. И Цын уже встал, сутулясь, и повернулся к двери, чтобы идти. И тут я доверительно сказал ему в спину:
– Но ведь, Беня, и патриарх тебя признал.
Он стремительно обернулся ко мне:
– Так он живой?!
Усольцев не выдержал – захохотал от души и даже прихлопнул себя обеими руками по ляжкам. Беня растерянно уставился на него, потом опять на меня; широкое лицо его стало пунцовым.
– Живой, Беня, живой. Честное слово. Что ж ты себя пугаешь? Нет на тебе мокряка. Садись-ка сюда сызнова, и будем разговаривать по-настоящему.
Он решительно шагнул назад. Взглядом я отослал конвойного. Беня уселся.
– А если по-настоящему, – сказал он, всерьез волнуясь, – если по-настоящему… Он же все врет! Демагог! Поет сладкие песни, всех со всеми как бы мирить пытается, а сам личной власти хочет, диктатуры! Вот, мол, я самый добрый, самый правильный, без меня вы – никуда. Слушайтесь! А для меня это просто невыносимо, я ж в молодости сам коммунизмом увлекался, чуть обет не дал… Вовремя скумекал, что вранье это все, просто такие вот дурят народ.
Я откинулся на спинку стула. Я был ошеломлен: чего угодно ожидал, только не этого. Словно паук вдруг закукарекал из своей паутины.
– А портфельчик этот? – горячился Беня. Он не играл, не придуривался – чувствовалось, что его прорвало и говорит он о наболевшем, о сокровенном, о том, чем и поделиться-то ему было не с кем доселе. – Я никак понять не мог, чего он все время с портфельчиком ходит. А третьего дня на меня как откровение какое накатило: там же деньги, ценности. Сосет, вымогает каждый день у рядовых коммунистов – как бы пожертвования всякие на нужды, на фонды научные и всякие программы… а сам потихоньку по вечерам, когда все уж разойдутся, домой перетаскивает! А там – то ли под яблоньку до лучших дней, то ли в Швейцарию как-то переправляет на случай загранкомандировок…
– Беня, – сказал я, слегка придя в себя. Глянул на Усольцева: тот тоже сидел в обалдении. – Беня, дружище, да в своем ли ты уме? Откуда ты слов-то этих набрался: демагог, диктатура, рядовые коммунисты… загранкомандировки… Кто тебе напел?
– Верьте слову, – убежденно ответил он. – Так и есть. Сам понял.
– И когда же ты это понял?
– Кумекать-то я уже давно начал… уже неделю здесь. А третьего, говорю, дня вдруг осенило. И как-то, знаете, легко мне сразу стало, будто весь мир сделался прозрачный и понятный. Вот же, думаю, патриарх, на всей земле уважаемый человек, учить всех лезет – а такая свинья, хуже нас, грешных!
– Так. Ну и какие ценности ты в портфеле обнаружил?
– Тут промашка вышла, – с досадой признался Цын. – Как раз в тот вечер он одни бумажки нес. Потому я и влип.
– Не понял, – сказал я. – Где влип? Во что влип?
– Да со своими, – нехотя сказал Беня. – Ведь как получалось-то? Я уж так уверен был, что подговорил одного другана вместе взяться… Одному как-то не личило, не верилось мне, что патриарх и впрямь без охраны ходит. И мне не только портфель нужен был, мне наказать его хотелось! Может, и не до смерти, это уж как Бог ему даст, но – как следует! А другану на идеологию мою начхать, конечно, ему материю подавай. В общем, наплел я с три короба, чтоб его увлечь, – а у нас такого не прощают…
Да. Если он плел со столь же убежденным видом, что теперь, кто угодно бы поверил.
– И где же твой друган?
– Он, как увидел, что мы пустышку взяли, – озверел. За рулем я был, а он ствол мне в бок: верти, говорит, туда, где мне лапшу на уши вешал, будем с тобой разбираться. И была бы мне хана, если бы не извернулся я. Уж приехали в его компанию, уж из тачки вышли, дал я ему возле дома по темечку – и ноги в руки. Теперь-то, думаю, они меня ищут не хуже, чем вы…
– Так что же это за компания у тебя тут? – не выдержал Усольцев. Я понял его нетерпение – его более всего волновали дела вверенного ему района, и весть о том, что под носом у него шурует целая группа, явно довела его до умоисступления. Удивляюсь его выдержке, он и так долго терпел.
Беня моргнул. Покосился на Усольцева.
– Да я и сам толком не знаю, – осторожно сказал он. – Я сюда один прилетел, думал отдохнуть маленько. Тут же коммунисты, благорастворение… А другана этого на улице встретил. Его это компания.
С какой-то нехорошей мысли сбил меня поворот разговора. Компания – это, безусловно, важно, очень важно, но нечто значительно более важное ворохнулось в мозгу и растворилось. Осталась тревога.
– Ты, Беня, не темни!
