– Я тоже. И крайне признателен вам.
– Десять дней мы будем отсчитывать…
– От сегодняшнего вечера.
– Хорошо. Найти меня вам будет легко и лично, и по телефону. Отель «Оттон», номер двести тридцать шесть.
– А у меня двести тридцать пять! – вырвалось у меня.
С абсолютно невозмутимым видом фон Крейвиц сказал:
– Какое неожиданное совпадение.
Я, усмехнувшись, только головой покачал.
– А сейчас, князь, имею честь откланяться. Вы, вероятно, давно уже хотите отдохнуть. А мне нужно немедленно доложить Берлину о результатах встречи, там ждут с нетерпением. Душевно желаю удачи.
– Постараюсь оправдать доверие, барон.
Мы обменялись крепким рукопожатием; потом фон Крейвиц повернулся и, прямой как гвоздь, пошел к своей зеленой спинке с неловко скомканной «Правдой» в левой руке. Мы несколько раз проходили мимо урн, но ему, видимо, совестно показалось выбрасывать газету при мне. Сухие коричневые листья, усыпающие дорожку, разлетались из-под его ног. Я пожалел, что у меня нет с собой фотоаппарата.
А вот, пышечки мои, контрразведчик германского рейха, очень порядочный и милый человек. Правда, интересно?
Усадьба Альвиц располагалась верстах в тридцати пяти от Мюнхена, в уютной, уединенной долине. Когда я подъехал, уже почти стемнело. Ветер несся в долине, словно в трубе; мял и тряс сухие метелочки трав, шумел, прорываясь сквозь почти уже голые кроны деревьев старого, запущенного парка. И само здание усадьбы даже в густых сумерках ноябрьского вечера не умело спрятать своей ветхости, старческой обвислости и, казалось, какой-то небритости. Хотя когда-то оно было, по-видимому, великолепным.
Старый пес, припадая на заднюю левую ногу, облысевший и грустный, вышел из темноты на свет фар и молча понюхал переднее колесо. Я осторожно, чтобы ненароком не ушибить его, открыл дверцу и вышел. Ноги чуть затекли. Все-таки устал я за эти месяцы. Полчаса за рулем, и уже сводит мышцы. Отдохнуть бы пора. Жаль, лето кончилось, а на море так и не попали. А куда-нибудь в то полушарие махнуть нам, пожалуй, не по деньгам. Тьфу, какое там море – ведь рожать скоро! Только бы все обошлось… Пес, топорща голые уши, блестя мокрыми глазами, понюхал мою ногу и заворчал. Шумел ветер.
– Ну не ругайся, не ругайся, – сказал я примирительно.
Пес поднял голову и хрипло рявкнул один раз. Безо всякой злобы – просто, видимо, сообщил хозяину о моем появлении.
На втором этаже осветилось окно. Я стоял неподвижно, и пес стоял неподвижно. Совсем стемнело, и тьма упруго давила в лицо ветром; то и дело слышал костяной перестук невидимых ветвей. Светлое окно открылось, и на ветхий балкон – нипочем бы не решился на него встать, рухнуть может в любую минуту, – выступил длинный черный силуэт.
– Кто здесь? – крикнул он. Я знал немецкий хуже, чем фон Крейвиц – русский, но делать было нечего.
– Я хотел бы увидеть господина Альберта Хаусхоффера! – громко ответил я, задрав лицо и поднеся одну ладонь полурупором ко рту. – Я приехал из Швеции, чтобы увидеться с ним. В усадьбе нет телефона, и поэтому я…
– Нет и не будет, – ответил силуэт с балкона. – Подождите, я сейчас спущусь. Гиммлер, это свои.
Последняя фраза явно была предназначена псу. Странная кличка, подумал я, пряча руки в карманы куртки. Ладони мерзли на ветру.
Зажглась лампа над входом, осветив потрескавшиеся резные двери и ведущие к ним щербатые ступени, огороженные покосившимися металлическими перилами. Заскрежетал внутри засов, и одна створка натужно отворилась. Пес неторопливо поднялся по ступенькам и, остановившись, обернулся на меня. В белом, мертвенном свете обвисшего плафона было видно, как порывы ветра треплют остатки выцветшей шерсти на его спине. В проплешинах неприятно, по-нутряному, розовела кожа.
Человек выступил из двери.
– Что вы стоите? – спросил он. – Поднимайтесь сюда. Я мерзну.
Я поспешно пошел вслед за псом.
Человек был высок, худ и сутул. И очень стар. И очень похож на кого-то, я никак не мог вспомнить на кого. Пропуская меня в дом, он чуть посторонился. За что-то зацепился ногой или просто оступился неловко и едва не потерял равновесия. Я успел поддержать его за локоть.
– Благодарю, – сухо сказал он. Пес искательно смотрел на хозяина снаружи, вываленный язык чуть подрагивал. – Хочешь послушать, о чем мы будем говорить? – спросил старик пса. – Застарелая привычка?
Пес коротко, моляще проскулил.
– Идем, – решил старик, и пес тут же переступил через порог. – Я Альберт Хаусхоффер. Чем могу служить?
В более мягком свете прихожей я вдруг понял, на кого похож владелец Альвица, и от этого открытия мурашки поползли у меня по спине.
У старика было лицо Кисленко.
Нет, не в том смысле, что они были похожи. Совсем не похожи. Но я не мог отделаться от ощущения, что та же самая жестокая и долгая беда, ожог которой почудился мне на опрокинутом лице умирающего техника в далекой, оставшейся в июне тюратамской больнице, оставила свои следы и на длинном лице Хаусхоффера. Только старик сумел пройти через нее, сохранив рассудок.
