Здесь тихо. Большие напольные часы, видевшие не одно поколение хозяев дома, медленно отсчитывают секунды. В доме время явно остановилось, смешав колониальную роскошь и современную технику. Молчаливый обитатель дома идет вперед по коридору, который снизу и до плеч мне украшен деревянными панелями. Открыв дверь, мужчина снова улыбается мне и машет рукой, указывая внутрь.
— Надеюсь, что Вы простите мне наш беспорядок и гробовую тишину, — раздается старческий голос. В инвалидной коляске возле окна сидит пожилой мужчина. Его волосы абсолютно белые, а когда-то голубые глаза выцвели до ледяной прозрачности.
— Артур не говорит с рождения, — коляска отъезжает от окна. Старик протягивает мне руку, и я осторожно пожимаю длинные, тонкие пальцы, похожие на хрупкий фарфор. Темная одежда подсказывает, что передо мной священник. — Выпейте с дороги чаю, — он кивает Артуру, и тот бесшумно, при всей своей массивности, исчезает в дверях.
— Спасибо, отец, — мне немного неудобно, я никогда не общалась со священниками так близко. Они казались мне всегда слишком серьезными людьми, чтобы обсуждать с ними обычные земные заботы. Глаза цвета льда на солнце вопреки моим предубеждениям выглядят понимающими.
— Вы сказали, что нам необходимо поговорить, — я осторожно приближаюсь к цели своего визита.
— Да, именно так, — кивая белоснежной головой, соглашается старый священник, — только сначала я хочу показать Вам одну вещь. Возможно, она поможет мне сделать наш разговор более понятным при всей его странности.
Кресло подъезжает к книжному шкафу, сделанному из красного дерева. Священник оглядывает полки, затем достает картонную папку. Подъехав к небольшому овальному столу, он аккуратно развязывает завязки своими почти прозрачными пальцами и достает небольшой альбом для рисования.
Открываю слегка испорченные временем страницы. Плотная бумага, подходящая для набросков и зарисовок пряталась под темной обложкой. Листки скрепляла свернутая в кольца пружина серого цвета. У каждой вещи остается лицо её хозяина, и этот альбом — не исключение. Пустые страницы, одна, другая, третья. Словно их не захотели оживлять изображениями. И лишь на четвертой темным карандашом набросаны черты лица, аккуратно наложенные тени, складки на воротнике рубашки — всё это выглядело как превосходная копия фотографии. Я превосходно знала эту фотографию потому, что она очень нравилась моей матери и стояла у нее в комнате. Именно мать настояла на том, чтобы я улыбалась, глядя в объектив камеры, когда закончила старшую школу. Мне же хотелось как можно скорее убраться подальше от шумной толпы выпускников и их родителей.
На этом рисунке я выглядела совсем иначе, чем на фото. Каждую линию художник наносил карандашом так, будто модель стояла прямо перед ним. И он видел её иначе, разбавляя реальность внешности своим домыслом.
Я пролистала все страницы до самой последней. Затем закрыла альбом и осторожно положила на стол. На обратной стороне обложки альбома стояла дата изготовления — год, в который я закончила школу и сфотографировалась для матери.
Старый священник всё так же смотрел на меня, и я не могла разобрать выражения его светлых глаз.
— Я полагаю, что это и было причиной нашей встречи, — мне казалось, что тишина в доме стала более густой.
— Отчасти, — священник благодарно улыбнулся Артуру, который поставил на стол поднос с чашками.
— Вы хотите сказать, что всё это имеет отношение к тому, что произошло, — я смотрела на то, как бледные пальцы осторожно удерживают тонкий фарфор.
Сделав глоток, старик поставил чашку на поднос. Он явно не торопился объяснять свои мысли.
— Вы знаете его гораздо дольше, чем я, насколько мне понятно. Показав его рисунки, Вы хотите заставить меня бояться или жалеть его? И первое, и второе невозможно.
— Я могу догадываться о многих вещах, даже не смотря на то, что меня в них он никогда не посвящал, — священник показался мне внезапно не таким уж старым, слишком ярко вспыхнули огоньки в его глазах, — но мне хватило времени, чтобы понять — его нельзя переделать или загнать в рамки.
— Вряд ли кто-то решился бы на такое, — я покачала головой, — сомневаюсь, что он позволял кому-либо приблизиться к себе так близко.
— Но Вам он это позволил, — от этого замечания, сделанного мягким голосом, мне стало некомфортно, — настолько, что Вы даже смогли влиять на него.
Я осторожно дотронулась до альбома, лежащего передо мной.
— Это не так.
— Есть люди, живущие так, что мир работает только для них и их желаний. Но они глубоко одиноки, настолько, что нуждаются в ком-то, кто станет их другом. И если они его находят, то не уже не готовы им делиться ни с кем. В какой-то мере это можно сказать и про него, если бы я мог описать всю его историю понятным для Вас языком. Обычно он вычеркивает людей так же легко, как если бы они были песком на подошве его обуви. И до сих пор я думал, что никто не был настолько близок к нему.
— Выходит так, что в убийствах есть доля моей вины?
Священник покачал головой, словно я отказывалась понять очевидное.
