Михаил Шпагин
Гравюра на дереве
- Вы говорите, я здоров, совсем здоров, - голос Художника звучал ровно и бесстрастно, его волнение выдавал лишь взгляд, пристальный, напряженный. - Значит, я могу наконец выйти отсюда?
- Со временем, дружок, со временем, - шумно ответствовал Доктор. Его глаза, казавшиеся на цветном телеэкране неправдоподобно синими, голосу не соответствовали, они будто хотели спрятаться... - А пока живите здесь, радуйтесь и не задавайте трудных вопросов. Вас вылечили, но вирусы, хотя и в состоянии покоя, в организме остались. Для окружающих непосредственный контакт с вами по-прежнему предельно опасен. Анализы не обнадеживают. Надо ждать...
Чем дальше говорил Доктор, тем медленнее и тяжелее падали его слова, строже, спокойнее становилось лицо. Ему пришло в голову, что новое жилище Художника изолировано от окружающего пространства не меньше, чем кабина звездолета, на которую оно так непохоже. Но звездолетчик видит конец пути, когда он сможет покинуть корабль. Доктор думал, что Художник спросит: сколько ждать? И готовился честно ответить - не знаю.
Художник подался вперед и сказал:
- Спасибо. Я все понял. Я буду ждать. Но что ожидает это? - Он обвел рукой, показывая на картины побольше и маленькие, только начатые и уже законченные. И массу рисунков - акварелью, гуашью, разноцветными мелками и простым карандашом...
Одна стена замкнутого мира была из толстого стекла; за ней открывался живописный вид на заросшую камышом речную заводь со скамейкой на берегу. Но на холстах и листах графики бесконечно варьировались другие, исполненные внутреннего беспокойства пейзажи. Неземные растения. Чужое, тревожное небо. И лишь фиолетовые скалы заставляли вспомнить об игре солнца и тьмы в земных горах. Удивительно, но именно они, эти безжизненные камни, первыми протягивали ниточку родства между колыбелью человечества и далекой планетой...
Художника часто навещали друзья. Они появлялись по ту сторону стеклянной стены. Мастер обменивался с ними шутками через переговорное устройство. Однако мысли его оставались далеко. И он рисовал, рисовал как одержимый неземные растения, небо и скалы.
- Могли бы и не спрашивать, - укоризненно сказал Доктор. - Сами знаете, этот вирус погибает лишь при сильном нагревании. Холсты его не выдержат. Значит, они останутся здесь, пока не отыщется новый способ дезинфекции.
- Который отыщется лет через сто...
- Можно устраивать ваши выставки прямо здесь, разместив экспозицию у стеклянной стены. Предложение закупорить работы в оболочках из стекла или прозрачной пластмассы и в таком виде отправить в галерею, к сожалению, отвергнуто. Там картины неизбежно выйдут из-под нашего контроля, а, как вы знаете, иногда бьются даже небьющиеся стекла. Случись такое - человечеству грозит огромная опасность.
- Это верно, - подтвердил Художник. - Но я согласен на все, что угодно, только не на выставку здесь. Она лишний раз напомнит, что ни я, ни мои холсты, быть может, никогда не выйдем отсюда. Со своей судьбой я уже смирился. Но работы!.. Если я действительно так здоров, как сейчас себя чувствую, то, наверное, проживу еще долго. И картин накопится много. Зачем? Чтобы превратиться в экспонаты мемориального музея?.. Не хочу! Только рядом с работами других художников, рядом с их земными пейзажами люди смогут по достоинству оценить суровость и красоту далекой планеты, приблизиться к пониманию состояния, которое овладело мной и моими товарищами - звездолетчиками, когда мы ступили в тот мир. Вы же прекрасно понимаете, что никакие фотографии и показания приборов не в силах передать чувства... Только краски, линии и, наверное, слово. Но на слова, как вы знаете, я не мастер, а мои товарищи погибли...
- Как врач я бы предписал вам работать в технике гравюры на каком-нибудь тугоплавком металле, - сухо сказал Доктор. - Знаю, вы предпочитаете ксилографию - гравюры на дереве, но дерево не выдержит нагрева, как и холст. Правда, я уже не раз советовал вам это...
- А я, - подхватил Художник, - отвечал, что ваш рецепт страдает существенным недостатком: металл - это одно, а дерево - совсем другое. Оно роднее человеку. И далекий мир станет ему понятнее, ближе.
Оба замолкли. Установленное в палате телеоко, спускавшееся с потолка, медленно описало полукруг. Художник видел, как внимательно Доктор рассматривает появляющиеся в поле его зрения картины и эскизы, внушительную пирамиду коробок с микрофильмами книг.
"Он ни разу не спросил, зачем мне столько технических книг", - отметил про себя Художник.
"Странные люди эти художники, - размышлял между тем Доктор. - Видят то, что никогда не понять электронному мозгу. Волшебство... И тяготеют к технической прозе. Тоже мне Леонардо да Винчи..." Однако вслух сказал другое:
- Вы сегодня мне нравитесь. Трезвый реализм. Уверенность. Сдается, вы уже придумали кое-что получше моего рецепта. Не буду отвлекать.
Они распрощались. Телевизионный экран померк.