Оказавшись наедине с Новием и рабами, Лал внезапно почувствовала, что ее задор куда-то делся — так обычно все и происходило. «Я им не понравилась», — уныло подумала она. Потому что она, как всегда, слишком много говорила и делала слишком много лишнего. Впрочем, такие мысли никак не влияли на ее поведение; если даже она и перекрикивала всех, преувеличивала все и изо всех сил старалась казаться забавной, то по-другому она не умела.
— Не так страшен черт, как его малюют, — игриво сказала она, имея в виду перебои с горячей водой и нужники, которые могли пахнуть и хуже.
Ее одежда приводила ее в отчаяние. Темно-красное платье должно было выглядеть нелепо в сочетании с тяжелыми горными башмаками, которые ей приходилось носить, — а Делир недвусмысленно заявлял, что выглядит она глупо или, по крайней мере, с каждым днем все больше намеренно увиливает от дела, на цыпочках обходя грязь в своих блестящих туфельках, хотя именно он подарил их ей на день рождения. И несмотря на то что она жила в ущелье уже почти четыре года, ей нечего было больше носить. Одежда, в которой она копала репу, ничем не отличалась от ее тонких ярких платьев, разве что была выношена до дыр и везде жала, так что Лал перестала обращать на нее внимание. Она никак не могла избавиться от раз и навсегда усвоенного мнения, что в непогоду нужно носить что-то с длинным рукавом, из чего бы это ни было сшито. Отсюда следовало, что если она не расфуфыривалась, то выглядела еще большей оборванкой, чем любой из беглых рабов, и часто мерзла. Так или иначе, перед ужином она надевала свои модные туфельки, отчего ее бросало в жар, пока не удавалось спрятать ноги под столом, где их, слава богу, было не видно.
Уна, Сулиен и Марк поняли, что в первый вечер от них не ждут ничего особенного. Из-за воздушных шпионов был объявлен комендантский час и затемнение, так что поели они очень рано; произошло это в самом большом из домиков на дне ущелья, где было слышно, как река журчит за деревянными стенами, оклеенными деловыми извещениями об эвакуации. Было здесь и несколько детских рисунков, старых и навевавших тоску, на которых разноцветные фигурки оранжево улыбались, тайком выбираясь из темных домов и прячась в синих поездах.
Временами в ущелье собиралось до сотни человек; сейчас было всего тридцать девять. Почти все встретили их с каким-то агрессивным удовольствием, в котором, однако, не было ничего личного; просто, несмотря на «спиральки», присутствующие хотели доказать, что голыми руками их не возьмешь. Они сидели на длинных скамьях среди, как особенно казалось Уне, неразличимой массы моложавых мужчин, каждому из которых было по крайней мере лет на пять больше, чем можно было дать по внешности. Лэт, Кальв, Келер — Лал представляла каждого бойко и громогласно, так что было невозможно уследить за тем, кому какое имя принадлежит, а потом со знанием дела сказала Уне и Марку:
— Вам, наверное, долго пришлось пробыть втроем, и такое множество народу вас пугает. Ничего, это только поначалу.
Однако чувство это так до конца и не прошло. Там была высохшая, как щепка, Пирра, находившаяся в ущелье уже четыре месяца, но по-прежнему сидевшая или стоявшая, как ствол срубленного дерева, словно разбитая параличом страха и отчаяния при виде того, во что упирался ее помертвелый взгляд, будь то стена или стоявшая перед ней пища. Едва за что-то принявшись, она тут же это бросала, касалось ли это еды или ее длинных редких волос, космами ниспадавших на костлявые плечи, волос, которые она безуспешно пыталась заплести в косички. Сейчас ей было даже хуже, чем обычно, и уже давно, потому что она не поверила, когда Делир сказал, что солдаты их не найдут. Вообще Делир умел хорошо распутывать подобные узлы ужаса и шока, но пока, сколько он ни говорил с Пиррой, ни сидел молча рядом, ни подбирал ей какой-нибудь несложной работы — ничто не давало заметных результатов. Она почти ни с кем не разговаривала кроме своей маленькой, с осунувшимся личиком дочери Айрис, которой приходилось упрашивать и уламывать ее, заставляя встать, сесть или проявить хоть какой-то признак жизни. Пирра и ела-то только потому, что Айрис постоянно шпыняла ее, жутковато разыгрывая роль бабушки: «Ну-ка давай, я хочу, чтобы у нас была чистая тарелка», — и Пирра безо всякой охоты поднимала и подносила ко рту тяжелую ложку.
Айрис исполнилось девять, но она была сверхъестественно взрослой и сведущей для своих лет. Она без всяких понуканий, как робот, мыла и чистила все в доме, совершенно невозмутимо, и, похоже, относилась к Пирре почти равнодушно, как к вызову, требующему от нее еще большего героического терпения. Невольно приходило в голову, что девочка должна была вести за собой мать вверх и вниз по горам всю дорогу от самой Ретин, иначе трудно было понять, как такая развалина могла забраться так далеко, на что и у более сильного человека не хватило бы сил. Но она добралась.