Тазий вздохнул и зашелся хриплым, гортанным кашлем, позволив Даме поглубже втянуть ненадолго смягчающий его муки воздух. Потом он встал и неуклюже перебрался на другой край сиденья, подальше от Уны. Она бессильно наблюдала, как на секунду он, пошатываясь, остановился над Дамой и наверняка мог и должен был увидеть, как тот побледнел, как вздрагивают его руки. Неподвижно сидя за Тазием, она собрала все силы, какие только могла использовать против него, чтобы отвлечь его внимание. Однако тот был слишком начеку, слишком бдителен, и все, что ей удалось, это заставить его усиленно задуматься над нехваткой воды.
Услышав, как Тазий встает, Дама стиснул зубы и напряг руки, на какое-то мгновение добившись того, что они перестали дрожать, при этом нервы его, протянувшиеся от позвоночника к кончикам пальцев, словно ожгло, и он, так же как и Уна, подумал: ты ничего не видишь, ты не должен ничего заметить. А Тазий всего лишь улегся и вытянулся, легко сложив на груди свои длинные, оплетенные венами руки, осторожно расслабив каждую мышцу, словно чтобы успокоить собственные расходившиеся нервы, подумать. Тут могут быть источники, они могли вырыть колодцы, не пустыня же это. Теперь-то понятно, почему их невозможно было найти. И все же он просто допускал эти мысли как возможные доводы, бесстрастно переплетенные с сомнениями, которые не переставали тревожить его.
Он явственно обдумывал наихудший вариант развития событий и свою реакцию — что он сделает, когда почувствует себя лучше. Если он по какой-либо причине не сможет сделать то, зачем пришел, то должен, по крайней мере, точно установить местонахождение колонии. Поэтому, если тут какая-то ловушка, он…
Уна смотрела на бурые деревья, росшие вдоль самой обочины. Как помешать ему думать, если его не разговорить? Она могла и сама завести разговор, но почему он был обязан ее слушать, как его заставить?
И она начала болтать, почти как Лал.
— Как забавно, что вы появились именно сейчас, каких только людей не появлялось у нас в последнее время. Когда мы приедем, вы услышите много любопытного.
Хорошо, это привлекло его внимание.
— Правда? Кто? — слабым голосом спросил Тазий.
— Да, мать, сбежавшая со своей дочуркой. Она проехала на хозяйской машине сотню миль, хотя раньше вообще никогда не водила. Просто невероятно, да?
— Удивительно, — послушно пробормотал Тазий, снова закрыв глаза.
— Кто же еще у нас есть? Дайте-ка сообразить… — Но если так пойдет и дальше и она не расскажет про Марка, то он задумается, почему она этого не сделала, и может догадаться. — Ничего, сами увидите, мы уже близко, — жалобно закончила она.
Короткая передышка, ничего более. Тазий думал про обстоятельства, при которых может камнем или просто кулаком ударить Уну и сломать ей шею.
— Вот и хорошо, — сонно сказал он.
Потом слегка приоткрыл глаза и улыбнулся ей терпеливой улыбкой инвалида, буравя ее взглядом. Он не находил ее привлекательной, слишком уж она была бесцветная, рот слишком маленький, да и слишком молода, и все же в ее чертах была разлита какая-то миловидность, и через несколько лет она могла стать очень хорошенькой. Жаль будет, если она сама нарвется и ее придется убить. Сам себе он представлялся несчастным случаем, неверным шагом, слепой преградой; нет, он не злоумышленник, просто то, что может случиться с ней по неосторожности или невезению. Ему не хотелось делать ей больно — ни ей, ни ему, но ей особенно. Он чувствовал, что нехорошо ранить или убивать женщин. Точно так же он знал, что разбить зеркало — плохая примета. Лучше не бить зеркала, но если одно, несмотря на все предосторожности, выскользнет из рук или по какой-то странной причине его придется разбить сознательно, — что ж, ладно. И она была всего лишь вторым или самое большее третьим человеком, которого он убивал, и последним, потому что, как только это кончится, ему уже больше не придется, он уволится и никому больше не причинит вреда.