Он подметил, что теперь ему никогда не удается встретиться с Уной наедине. Причин тому было множество; хотя он не был так занят, как она, у него было достаточно дел, мешавших им видеться. Готовка, стирка, сбор овощей, мониторы — они занимались одним и тем же, но почти никогда одновременно, разве что в тех случаях, когда вокруг было полно народа и они могли только перекинуться парой слов, да и то неискренних. Марк не мог покидать ущелья и поэтому не мог, как то иногда удавалось Уне, помогать пасти овец на тайном выпасе на одном из ближайших холмов. Иногда рядом с ней оказывался Товий — почему он, спрашивал себя Марк. Ей могло понадобиться время для практики, но учить читать ее было не нужно.
Кроме того, были еще и уроки синоанского. В первое же утро Марк пошел к Зи-е и сказал на мандаринском:
— Может быть, я могу помочь тебе с уроками? Конечно, только самые основы.
Зи-е улыбнулась, услышав, что Марк заговорил на ее родном языке, но ответила:
— У тебя очень милый акцент. Думаю, лучше не раскрываться. Лучше не выглядеть слишком образованным.
— Раб тоже может кое-чему научиться. Я уже говорил, что работал в Сине слугой.
— Хорошо, — сказала Зи-е, снова переключаясь на латынь, — будешь моим помощником. Возможно, ты окажешься более терпеливым.
Уна пришла одной из первых и так упорно работала над иероглифами, что Марку даже ничего не приходилось делать самому, и все их разговоры сводились исключительно к синоанскому. Иного не следовало и ожидать. По правде сказать, ему нравился ее хищный вид, когда она сосредоточивалась, временами закусывая губу, потому что именно такой она виделась ему мысленно. Затем однажды она не пришла. Появилась еще раз, но и только.
И все же они иногда встречались за едой.
— Что, разонравился мандаринский? — спросил Марк.
— Понимаешь, так много других дел, — ответила Уна. — Я еще и в латыни-то не до конца разобралась.
— Да брось. Ты же говоришь, — возразил Марк. — И читать умеешь, и писать.
— Не очень. Потом, как говорит Сулиен, мы же не едем в Сину.
Этот разговор на несколько дней отпечатлелся на периферии сознания Марка. Это было не в ее обыкновении — отступаться, бросать дело на полпути, а вот упрямое выражение на уроках синоанского было именно ее. Ты не такая, говорил он призраку Уны, теперь повсюду, хотел он того или нет, бродившему рядом с ним, заводившему споры, когда он учил Айрис складывать слоги во фразу, означавшую «Меня зовут Айрис», ненавязчивый, но неотвязный, как прикосновение одежды. Когда это она так небрежно относилась к тому, что чего-то не умеет? И с чего это вдруг она так переняла у Сулиена уверенность, что им никогда не придется отправиться в Сину, — никогда прежде Уне не доставляло большого удовольствия рассчитывать на деньги и свободу, обещанные Марком, так почему же теперь, когда они, возможно, со всех сторон окружены, все изменилось? Поэтому временами он стал сомневаться, уж не избегает ли она его сознательно. Почему мандаринский не мог мне наскучить, как всем? — вопрошал призрак Уны. И, хотя у Марка сложилось определенное представление о ней, у нее не было никаких причин ему соответствовать.
Иногда — и на то не было никаких оснований, связанных с работой или учебой, — она проводила время с Дамой.
Каждый день Марк ждал, что это кончится, ему надо было видеть ее. Но он воспринимал это чувство как медленно разъедавшее его нетерпение, соединившееся с растущим чувством, что все не так, что ему не следует быть здесь. Марк не понимал, что происходит, пока как-то утром не услышал стук башмаков Уны, догонявшей его, когда он уже собирался войти в домик Зи-е. Обернувшись, он увидел, как она резко остановилась, словно вдруг стреноженная, и посмотрела вниз. Странно, она казалась сама не своя.
— Делир узнал от Пальбена, что в городе новый раб. Я тоже пойду, — сказала она и убежала.
— Пожалуйста, осторожнее, — крикнул ей вслед Марк.
И тут заметил Даму, уже ожидавшего ее у лифта.
Делир показался в дверях, чтобы проследить за тем, как Уна и Дама поднимаются, исчезая из виду, и улыбнулся Марку, не заметив выражения лица юноши, когда тот, нагнувшись, вошел в домик Зи-е. Он, Делир, испытывал нечто вроде виноватого облегчения всякий раз, что Дама покидал ущелье. И не хотел избавляться от этого чувства. Он любил Даму из-за Хольцарты, из-за того, что кто-то же должен был любить его. И все же Дама, как то ему и полагалось, был похож на повсюду мелькающее пятно крови, свидетельство преступления. Но Делир не мог понять, почему ему кажется, что преступление совершил он, как если бы он желал смерти Дамы или хотел изувечить его, а вовсе не спас ему жизнь.
Делир думал исключительно о том, что он делал в тот день на Аппиевой дороге. Но он верил, что его религия, о которой он в те дни особенно не думал, но которая оседала, накапливалась в нем, коварно направила его на спасение Дамы и предрешила все последующее. И еще он верил, что в любом случае поступил бы именно так. Даже замечая противоречивость своих чувств и мыслей, он не особенно переживал.
