Марк ответил не сразу. Наконец с неохотой произнес:
— Да, он велел мне оставаться на месте.
После этого он успокоился, как успокоилась прежде и Лал, оба сидели не шевелясь.
— То же сказал бы и Делир, и ты вот говоришь, хотя Дама был прав: это из-за меня стражники подобрались так близко, из-за меня все в опасности. Так в чем же дело? Почему все так стараются для меня?
— Потому что мы хотим, чтобы ты стал императором, — ответила Лал.
— Да. Но если я дам этому случиться, то как смогу стать императором? Если я даже не попытаюсь? Если буду просто позволять другим людям защищать себя и ничего не сделаю для них?
— Сделаешь. Сделаешь, когда придет время.
— А когда оно придет? Кто заставит его прийти? Я пока еще даже не наследник. Если дядя думает, что я умер, то он так или иначе назовет кого-нибудь другого. — Бедный дядя Тит! — с внезапным состраданием подумал Марк. Мой отец, и вот теперь я! — А весной он болел, или, может быть, они уже и его убили! Тогда все, что сделал Варий, чтобы помочь мне, и все, что сделал Делир, и Уна, и Сулиен…
Лучше бы он не упоминал их. Ужасное предчувствие утраты шевельнулось в нем, едва он впервые осознал, что пытается уйти, даже не увидев их, не сказав им ни слова, не попрощавшись, что его уход проложит между ним и Уной сотни миль. Лал заметила это, заметила, как он запнулся.
— Тогда вообще нет смысла возвращаться, — все же закончил Марк. — Императором будет Друз, не я. Да и почему я должен быть императором? Я позволил Варию отправить себя сюда, здесь я надежно укрыт. Что такого я сделал, чтобы стать императором? И Варий был единственным, кто знал, что творится. Если он умрет, а я буду сидеть здесь сложа руки, разве в Риме хоть что-то изменится? Я должен быть там. Я должен вернуться домой.
И Лал даже не поняла, почему у нее не нашлось слов ему возразить. Дело было даже не в том, что она уверилась в его правоте, но все ее аргументы вдруг показались такими шаткими, даже ей самой вдруг стало не важно, что она думает. И она уже больше не верила, что надо кого-то в чем-то разубеждать, отказывать в помощи, сообщать отцу. Вместо этого она пошла на последнюю уловку:
— А как же Уна?
Марк смотрел ей прямо в глаза. Теперь же он потупился, словно вдруг утратив дар речи, всю ясность своих доводов. Он не знал, что Лал это известно.
— Объясни ей. Попрощайся за меня, — пробормотал он.
— И все?
Марк криво улыбнулся:
— Остальное она и сама знает. — Подумав, он добавил: — Скажи, что все, о чем мы договаривались насчет денег и их свободы, остается в силе.
Его самого поразило, каким холодом повеяло от этих слов, как далеки они были от того, что он хотел сказать на самом деле: «Скажи, наконец, что я хочу видеть их обоих, ее и Сулиена, пусть приезжают в Рим».
Но он не мог вообразить, что такое возможно. Сказав это, он понял, что никогда больше не увидит никого из них, никогда больше не увидится с Уной.
Если бы кто-нибудь, особенно Уна, попытался остановить его в тот момент, Марк, по крайней мере, заколебался бы, а это означало, что в конце концов он бы сдался. Делир наверняка мог бы воспрепятствовать его уходу, возможно даже физически, если бы все остальное не помогло.
Но Лал закрыла глаза и как бы со стороны услышала собственный голос:
— Я скажу им. Стань там. — Она повесила на дверь простыню, чтобы создать ровный фон для фотографии.
У нее уже были готовые бланки, но время, которое потребовалось на то, чтобы сделать снимки, вклеить фото, вписать новое имя, место и дату рождения, поставить печать, показалось Марку невыносимо мучительным. Как давно оставил он Уну у водопада? Наверное, с полчаса.
— Гней Неметорий Карий — годится?
— Да, да.
