А затем неизбежно, словно потолок действительно обрушился над ней, но не дождем каменных осколков, а комьями сырой земли, она почувствовала, как страх и сожаление схватили ее за горло. Уна не хотела возвращаться в то полустершееся мгновение у реки, ей хотелось позабыть все, но она хотела увести за собой и его, так чтобы он оказался сейчас рядом, она по-прежнему не знала, как сказать, объяснить ему, чтобы он наконец понял, понял, но как, если он уже, возможно, мертв?
Пальцы Уны осторожно, слепо ощупывали дорогу впереди, в любой момент готовые цепко сжаться, ухватиться за того, чье неосязаемое присутствие витало в темноте. Казалось, черный воздух внезапно впился в нее сзади, она не могла сказать, в правильном ли направлении движется или все это — плод ее фантазии. Вполне вероятно, она шла совсем не туда. Она не могла вернуться к Даме за фонариком. Уна обернулась и немедленно пожалела об этом: все спуталось, и теперь было уже окончательно невозможно сказать, в какую сторону она идет. Тьма вспучилась у нее перед глазами.
— Сулиен! — в панике крикнула она.
— Что? — отозвался Сулиен; голос его звучал далеко, но этого было достаточно, в конце концов она не ошиблась. Уна сделала еще несколько неуверенных шагов в направлении его голоса и оказалась в первой пещере, где уже не обратила внимания на отпечатки на стенах и вообще ни на что кроме бледно светящегося, ведущего наружу проема, в котором стоял Сулиен, вернувшийся на ее крик; он нашел зажигалку, но так и не набрал сухого хвороста, мысли его были обращены к Лал.
— Что случилось?
— Мы не можем ждать здесь часами, — резко сказала Уна, — все равно никто не уснет, — и, крепко обняв брата за плечи, расплакалась.
Чтобы успокоить ее, Сулиен несколько раз провел рукой вверх и вниз по ее спине, сочувственно и уверенно, как всегда. Он не скрывал своего удивления. И, не спрашивая больше, в чем дело, сказал:
— Конечно, с ним все в порядке. Конечно, ты снова его увидишь.
Кругом был сплошной город и множество улиц, о которых он даже не подозревал. Марк провел ночь и потратил последние деньги, оставшиеся после того, как он колесил по Галлии, в обшарпанной маленькой гостинице в Субурре, где никогда не бывал раньше.
Хозяин взглянул на него и захлопал глазами.
— Вам, должно быть, это уже тысячу раз говорили… но вы страшно похожи на…
— На Марка Новия, да, я знаю, — спокойно ответил Марк. Ему даже пришла мысль наклониться к хозяину и сказать ему на ухо: сейчас я расскажу вам, что случилось, но это было слишком сложно, он слишком устал для подобных штучек. В комнате, размерами больше напоминавшей буфет, он уснул, репетируя то, что ему предстоит сказать, ужимая и урезывая свой монолог, зная, что времени у него будет мало. Проснувшись, он обнаружил по всему телу страшно зудевшие огромные розовые пятна от укусов клопов, которых даже не заметил, так вымотался.
На всем пути в Рим, до самого конца, он продолжал заметать следы, поэтому не стал выходить на огромном, гудящем на все лады вокзале Ватикан-Лилд, а проехал через Остию, где пересел на трамвай и вернулся в римские предместья. Всю дорогу он ломал голову над тем, сможет ли увидеться с Фаустусом наедине, избежав предварительных проволочек и допросов, и всякий раз со все более неумолимой уверенностью отвечал:
Но теперь Марк знал, что и как будет делать, и, решив это, большую часть дня бродил по Риму, как обычный турист, слегка прихрамывая после трудного перехода накануне. Страх за себя и Вария волной накатывал на него со все сокращающимися интервалами; решив, что ничего не будет предпринимать до завтра, он вдруг подумал, что у Вария может и не быть в запасе столько времени: они знают, что дело плохо, знают, что я ушел из Хольцарты, и они не могут меня найти, — какой смысл тогда устраивать суд? Они убьют его и скажут, что это самоубийство, или несчастный случай, или дело рук другого заключенного — патриота, разгневанного покушением на императорскую семью. Это может случиться в любой момент.
Нет, пытался он убедить себя, наверняка не так скоро.
