— Хорошо. — Он снова привлек ее к себе. Он приглаживал ее волосы, пытаясь собрать их кверху, но ничего не мог поделать с тонкими шнурками и булавками, он и косу-то не знал, как заплести, хотя ему частенько приходилось играть густыми прядями.
Ее золотая заколка лежала у него на коленях. Это был семидюймовый острый и тонкий шип, увенчанный грушей из синего турмалина, сжатой мелкими золотыми зубчиками над рядом крохотных жемчужин и бусинок лазурита.
Она осталась в его спальне всего однажды, и он никогда не приносил ее сюда снова и не заговаривал об этом — не по забывчивости, а потому, что ему так нравилось. По крайней мере, у него оставалось это воспоминание, хотя он слишком ясно представлял себе Туллиолу в постели Фаустуса. Его ревность порой смущала его, казалась безрассудной. Он знал, что она не любит мужа, но и не ожидал, что она оставит его, это бы все погубило. Они были очень осторожны. Однако ему хотелось, чтобы у нее не всегда был такой умильный вид. Это постоянно держало его в ужасном напряжении — неужели для нее все это пустяки и нет никакой разницы? Когда Фаустус целовал ее или клал руку ей на бедро, ему хотелось заметить в ее лице хоть какую-то перемену, понятную только ему, которую никто другой не мог бы заметить, — гримаски отвращения, чтобы показать, что прикосновения Фаустуса ей противны и она хочет его, Друза, что для нее мучительно, когда с ней занимается любовью кто-то другой. Он никогда не был уверен, что ей по-настоящему кого-то хочется. Друз подумал — и ошибся, — что драгоценная заколка могла быть подарком Фаустуса, а теперь она у него, и никто про это не знает. Казалось, будто маленький золотой дротик — это своего рода тотем, и Друз верил, что он дает ему власть над Туллиолой. И так оно и было.
— О, — невыразительно произнесла она, — надо же, где ты ее взял?
Сначала она, должно быть, подумала, что заколка просто выпала у нее из волос, но потом вспомнила, что уже несколько месяцев, почти год, она не попадалась ей на глаза.
И тогда ее веки чуть удивленно приподнялись, и он снова успокаивающе шепнул: «Тс-с-с», и, прежде чем Туллиола успела встревожиться и позвать на помощь, Друз поцелуем заглушил ее крик, одновременно вонзив в ее сердце золотое острие.
Когда он выдернул его, Туллиола попыталась вырваться, но уже слишком ослабела от шока. Пока ее разорвавшееся сердце напрягалось и кровоточило, а силы убывали, Друз снова лег с ней на пол, накрыл ее своим телом, руками и губами заглушая вырывавшиеся у нее крики, — и пробормотал:
— Тсс-с, успокойся, я люблю тебя, прости, мне пришлось, тихо…
Он никогда никого не убивал, по крайней мере самолично. Поэтому ждал, что с ним вот-вот произойдет какая-то великая перемена, но ничего не происходило. Во всяком случае, пока он не чувствовал никакой вины, только растерянность и скорбь оттого, что Туллиола мертва. Словно ее убил кто-то другой, словно она сама убила себя. Друз согнул ее пальцы, обхватив ими заколку, положил ее теплую руку на грудь, рядом с раной. В то утро он чуть подточил кончик, хотя этого почти и не требовалось, и металл был таким мягким, что это было не сложно: так или иначе она могла сделать это сама. Он снова поцеловал ее, поцеловал ее шею и соски. Они были еще такими теплыми и мягкими — словно то, что случилось, не имело особого значения, Туллиола оставалась все такой же, — никто из них не изменился. Он чуть переменил ее позу, теперь она лежала так тихо, а он гладил ее волосы и что-то шептал, будто она все еще кричит, а он ее успокаивает.
Наконец он встал и прошел в соседнюю комнату. Он оставил там смену одежды и, когда переоделся, еще сильнее почувствовал, будто на самом деле ничего не случилось, хотя знал, что делать дальше.
Он запихнул окровавленную одежду в сумку. Охраннику в холле сказал:
— Смотри, чтобы до ужина ее не беспокоили.
Этот человек был в приюте Галена, Друз уже заплатил ему за это. Скоро он тихо исчезнет из расследования по делу охранников и преторианцев, но Друз устало подумал, что, несмотря на деньги, он всегда будет занозой, хотя доказательств у него нет, до тех пор пока Друз не придумает какого-нибудь способа окончательно в нем удостовериться. Но в данный момент такие мелочи его не тревожили. Отъезжая в машине и глядя на солнечный свет, он испытал какую-то скуку. Какой пустой тратой времени была вся эта затея, подумал он. Но чем еще смог бы он занять это время, чем займет его сейчас?
На вилле в Квиринале, где он в данный момент жил, он сжег одежду и надолго погрузился в глубокую ванну, опьяненный горячей водой.
Позднее Фаустус позвонил ему, чтобы рассказать о случившемся.
— Конечно, они должны были отобрать у нее все эти булавки и шпильки, — сказал он охрипшим и слабым голосом. — И все же у меня такое чувство, что это лучше, чем если бы дело предали огласке: в конце концов, у нее должно было быть какое-то чувство чести, но…
— Но для вас это должно быть ужасно, дядя, — ответил Друз. — Просто не могу выразить, как мне жаль.
