В это же время на вилле в Тускулуме устраивали прием. Как-то так получилось, что организация торжества легла в основном на плечи Гемеллы; сам прием и две недели, предшествовавшие ему, вконец измотали молодую женщину: дел оказалась целая прорва, и все постоянно висело на ниточке — уместно ли было принимать столько гостей, когда под ударом здоровье Фаустуса? За шесть часов, что длился прием, Гемелле едва удалось присесть, и почти весь следующий день она томно пролежала, вновь набираясь сил. Поздно следующим утром она отправилась в бани, в лаконикум, едва не засыпая в клубах пара. Ей хотелось полениться: в отличие от Вария, она не привыкла часами исступленно работать, опасаясь, что иначе все рухнет.
Прежде чем выйти за Вария, она виделась с Клодией не чаще раза в год, но затем они сблизились; отчасти это было вызвано растущим интересом самой Гемеллы, отчасти — бесконечными настоятельными просьбами Клодии помочь ей. Скоро они с Варием стали работать параллельно, Гемелла проводила столько же времени с Клодией, сколько с мужем. Во многом Клодии требовалось то же, что и Лео: человек, который редактировал бы тексты речей, устраивал встречи, человек, с которым можно было бы обсудить планы на будущее. Кроме того, Гемелла догадывалось, что Клодии нравится иметь собственных союзников, которые отстаивали бы ее интересы, а не интересы Лео.
Варий и Гемелла по-дружески радостно состязались друг с другом — кто из них больше нужен своему шефу. Обаяние Лео было сильным, но не таким постоянным, как у Клодии, больше завися от настроения: Варию чаще приходилось работать сверхурочно.
— Но тебе не приходится подбирать платья, — говорила Гемелла (Клодия желала выглядеть обольстительной, но верной женой). — К тому же тебе за это платят.
Свою плату Гемелла получала после демонстрации мод — подарками и подношениями (билеты в театр, синоанское изваяние, слишком большое для их квартирки), мыслями и разговорами — и всему была рада, даже если это были только мысли, чувство собственной причастности, того, что выбор за ней. Пожалуй, изменить жизнь стоило бы только в частностях, говорила она себе, хотя странное чувство неуверенности овладевало ею, когда она думала так. Она славно научилась выражать возмущение от лица различных людей: рабов и прочих женщин, к примеру Клодии, — несправедливо, что Клодии приходилось работать под маской, быть просто соучастницей Лео. Чувство недовольства собой — в этом было что-то чуждое и пугающее; оно не было естественным для Гемеллы. Но и быть особенно довольной собственной жизнью ей не всегда удавалось. Ведь Варий был единственной частью этой жизни, которую она выбрала сознательно.
Струя холодного воздуха ворвалась в лаконикум, и сконденсировавшаяся вода теплым дождиком закапала с потолка, когда вошли женщины, но они устроились в дальнем конце бани, и сквозь клубы пара Гемелла смогла различить только две тени, едва походившие на людей. Вероятней всего, и они не заметили ее: Гемеллу скрывала не только колонна, но и густая завеса пара, кроме того, она замерла, не двигаясь. Глаза ее снова закрылись.
— А что, если все обстоит серьезнее, чем нам сказали?
Гемелла тихонько вздохнула и постаралась не обращать внимания на капризный голосок, но он был визгливым, не то чтобы громким, но слишком пронзительным для мирной атмосферы лаконикума.
— Не может этого быть, Планкина. Замолчи сейчас же.
Но писклявый голосок не унимался. Казалось, ничего из того, что говорит вторая женщина, не могло заглушить его. Гемелла уже слишком долго пробыла в бане, только остатки томной расслабленности удерживали ее; тепло уже не доставляло удовольствия, а скорее раздражало.
— Даже если теперь ты и права, — заныла Планкина, — рано или поздно это все равно случится. И тогда всем нам придет конец. Ты же знаешь, какой огород собирается нагородить Лео. Почему он не заботится о нас? Выходит, рабы ему дороже? Я знаю — мы всего лишимся, нас вышвырнут на улицу, никто и не пикнет.
— Я этого не говорила!
Гемеллу слишком заинтересовало открытие, что Лео был источником подавленности Планкины, и еще минуту она не трогалась с места, но, поскольку жалобы продолжались, подняла голову и напряглась, готовясь встать. В такой позе она и застыла, теперь уже внимательно вслушиваясь в каждое слово.
Позже будет трудно объяснить Варию, как теперь Марку, почему интонации, с которыми говорились эти слова, так ее заинтересовали. Казалось, даже сама Планкина, ударившись в слезы, не замечает этого.
— Конечно, кто о нас позаботится? Почему ты не хочешь смотреть правде в лицо?
— Послушай, Планкина! — яростно взорвалась вторая женщина. Однако затем наступила пауза, словно она не могла решиться — продолжать или нет. Наконец она сказала: — У меня нет поводов для беспокойства, вот все, что я знаю. И у моего мужа тоже. Кстати, он покупает рынок рабов в Комуме.
Марку показалось, что по коже его провели холодным пером, но он все же пробормотал:
— Дядя может прожить еще лет двадцать. Это была всего лишь ангина. Врачи говорят — ничего серьезного. Может, она знала это или догадывалась.
