— Я была в полном порядке, — сказала Уна вопреки очевидности. — А теперь ты устал. И ничего не сказал мне.
— Хочешь заболеть? — спросил Сулиен уже почти раздраженно. — Потом тебе было бы намного хуже. В этой воде чего только нет. А ты вытащила меня с катера… я должен был…
Уна поняла, что сказала глупость. Она сама до конца не понимала, почему так оскорбилась, разве что слишком привыкла к мысли, что не она, а кто-то другой находится в ее власти, пусть ненадолго и из самых добрых побуждений. А она даже не заметила, как все произошло.
— Все равно, надо было сказать мне, — произнесла она, делая неловкую попытку проявить чуть больше доброжелательности.
— Ладно, — ответил Сулиен, все еще слегка рассерженно.
— Так или иначе — спасибо, — запинаясь, произнесла Уна.
Сулиен с любопытством взглянул на нее:
— Как тебе удалось вытащить меня с катера? — Он посмотрел на свою промокшую тюремную робу и снова спросил: — Что будем делать дальше?
Уна встала, осторожно оглянулась и прошла в склад. До Сулиена донесся непонятный лязг, и через минуту Уна появилась, волоча за собой потрепанный черный рюкзак. Она открыла его, и Сулиен увидел аккуратно сложенные в рюкзаке одежду и дырявые полотенца.
— Ботинок достать не удалось, — говорила между тем Уна. — Но ничего, думаю, и так сойдет. Дойдем до Дубриса, а там — через туннель. Галлии я не знаю. И куда пойдем — тоже. Главное, чем дальше, тем лучше. После сегодняшнего путешествовать станет труднее.
— Но нам не обойтись без бумаг, — сказал Сулиен.
Уна открыла боковой карман рюкзака и коротко сказала:
— Это все, что мне удалось украсть.
Голос ее снова звучал сердито, но в этот раз она сердилась не на брата. Она протянула ему тонкий синий листок гражданского удостоверения личности, вложенный в пластиковый чехол. Сулиен вытащил бумаги и стал рассматривать перечень бесцветных фактов и фотографию невыразительного лица.
— Это ты, — быстро произнесла Уна, вытаскивая из рюкзака охапку одежды и бросая ему. Но человек на фотографии был лет на девять старше Сулиена и, не считая весьма приблизительного сходства в цвете глаз и волос, ничем на него не походил.
— Они не заметят, — сказала Уна. Сулиен уже собирался сказать, что, конечно, заметят, но затем вспомнил, что никто на реке не заметил, как они спрыгнули с катера.
— Да, — осторожно сказал он, как бы отвечая на собственную мысль, — будем надеяться.
Для себя Уна припасла небольшую пачку желтых документов вольноотпущенницы, но показывать их Сулиену не стала.
Сулиен пребывал в такой же растерянности, что и за минуту до того, но времени на раздумья не оставалось. Они торопливо переоделись, зайдя в пакгауз. Одежда была дешевая и поношенная, кроме того, она оказалась Сулиену мала. На Уне было короткое и слишком затянутое в бедрах зеленое летнее платье с рисунком из бледных звезд, но ее новый наряд оказался достаточно бесформенным, чтобы прийтись по мерке любому, и состоял из длинной, похожей на платье блузы и мешковатых синоанских брюк, которые женщины стали носить в последнее время. Все это было тускло-зеленого цвета и, казалось, впитало в себя, обесцветило ее и без того бледную кожу и волосы.
Свое мокрое платье Уна завернула в полотенце и спрятала обратно в рюкзак, но Сулиену велела набить робу кирпичами, прежде чем утопить в Темзе. Едва он принялся за дело, как она выхватила у него тюремное одеяние и стала сама набивать его камнями, жалуясь, что он такой копуша, да к тому же неаккуратный, одежда может всплыть, и тогда охранники, вполне возможно, поймут, где именно они сбежали, после чего, вполне возможно, кто-нибудь вспомнит, что видел их. Затем она вынута пачки с деньгами и, поколебавшись, дала одну Сулиену. Она понимала, что надежнее всего было бы поделить их поровну, но не могла справиться со страхом, что Сулиен потеряет все, что она скопила с таким трудом. Она даже представляла себе это: деньги, как дымовые сигналы, выдувает из его карманов и разносит в стороны, а он идет себе дальше как ни в чем не бывало. Он ничего не знал о той жизни, которую знала она, подумала Уна, ничего о том, как замышляют планы и держат все в тайне.
— Поосторожней с этим, — сказала она, с опаской на него глядя. Потом собрала волосы и завязала узлом, надеясь, что так будет меньше заметно, какие они мокрые.
Сулиен почувствовал приглушенное отчаяние. Уна была на год младше него, а обращалась с ним, как с дитем, которое на каждом шагу — обуза. Но деньги были ее, и он удивился, что их так много, особенно после того, как она заявила, что украла лишь документы. Когда же он спросил ее об этом, она ответила только:
— Мои, и все тут.
Прежде чем отправиться в путь, Уна достала из рюкзака горшочек с густым кремом. Сначала Сулиен удивился, поскольку все остальные упакованные вещи были чисто практического предназначения, а затем понял, когда увидел, как Уна без всякого зеркала втирает крем в самые заметные кровоподтеки. Другой косметики у нее не было, и теперь ее лицо словно подернулось восковой пленкой.
— Эти синяки… — сказал Сулиен, — я думаю, я смог бы…
— Они больше не болят, — ответила Уна.
