В такой ситуации, узнав о страшных подробностях Абукирского побоища, Наполеон не потерял головы. Он даже стал говорить соратникам, впавшим было в уныние при первой же вести о трагедии Абукира, что можно остаться и стать великими на Востоке: «Теперь мы просто вынуждены совершать великие подвиги. И мы их совершим. Надо основать здесь великую империю - и она будет нами основана. Моря, на которых мы более не господа, отделяют нас от родины, но никакие моря не отделяют нас ни от Африки, ни от Азии»[830].
Едва ли сам Наполеон верил тому, о чем говорил, скорее хотел утешить расстроенных соратников, поднять их упавший боевой дух. Как бы то ни было, он с удвоенной энергией взялся за преобразование Египта. Продолжая курс на религиозное сближение с египтянами, он не только демонстрировал перед улемами и шейхами лояльность исламу, но и позаботился о них, закрепив за ними все их привилегии, и даже, по его собственному признанию, «окружил их еще большим почетом, чем тот, которым они пользовались раньше»[831].
Мало того, Наполеон шокировал своих соратников и приятно удивил самих шейхов изысканным вниманием к их женам. Начал он свою галантную заботу с главной из них - жены Мурад-бея Нафисы, которая, кстати, раньше была женой правителя Египта Али-бея, убитого в 1773 г. «Султан Кебир» направил к ней своего пасынка Евгения Богарне, чтобы выразить ей почтение и вручить фирман (т. е. высочайший указ), закреплявший за ней все ее имущество, включая гарем «из полусотни женщин всех национальностей и цветов кожи»[832]. Успокоив и обрадовав таким образом жену Мурад-бея, Наполеон использовал в своих интересах ее влияние на других жен египетской знати. Когда им стало известно о необычном, диковинном для Востока джентльменстве Султана Кебира, они стали испрашивать у него аудиенции, и он принимал их в своем дворце. «Они являлись, окруженные многочисленной свитой, - вспоминал Наполеон. - Лица их были закрыты в соответствии с обычаем страны. Невозможно было судить о том, насколько они красивы, но маленькие ручки, тонкая талия, мелодичный голос, манеры как следствие благосостояния и хорошего воспитания, раскрывали их сан и положение в свете. Они целовали руку Султана Кебира, подносили ее к своему лбу и сердцу, усаживались на дорогих шелковых подушках и заводили разговор, в котором проявляли столько же ловкости и кокетства, сколько могли бы проявить наши европейские женщины, получившее наилучшее воспитание, чтобы добиться того, за чем пришли»[833]. А добивались они немногого. Прослышав о том, как деликатно, заботливо, нежно обращается генерал Мену со своей женой- мусульманкой в г. Розетта, все женщины Розетты направили в Каир Султану Кебиру «петицию с просьбой приказать египтянам во всем Египте обходиться с ними по обычаю французов»[834].
Наполеон многое делал и для того, чтобы завоевать симпатии простых египтян. С этой целью он сам, его штаб и французский гарнизон Каира приняли участие в традиционном празднике Нила. С 18 августа 1798 г. в течение трех дней примерно 200 тыс. египтян веселились на берегах Нила и городских улицах. Наполеон в сопровождении своих генералов, членов Дивана и прочих шейхов прибыл к специально приготовленному для главных торжеств павильону, а части французских войск в парадной форме прошли перед ним церемониальным маршем. Затем в павильоне был сервирован роскошный обед для египетской и французской элиты, о котором можно сказать, что он «прошел в теплой дружеской атмосфере»[835].
Большое и выгодное для французов впечатление произвел на всех египтян случай, когда Наполеону доложили в присутствии «собрания великих шейхов», что арабы племени биллис убили в египетской деревне одного феллаха. «Султан Кебир» разгневался и выслал отряд из 300 кавалеристов с приказом изловить и наказать убийц. Один из шейхов, видя гнев и сострадание Наполеона, спросил его: «Почему ты так сердишься? Разве убитый феллах - твой родственник?». «Да, - ответил “Султан Кебир”, - все подвластные мне - мои дети!» Услышав это, главный шейх Эль-Шаркун воскликнул: «Тайиб! Тайиб![836] Ты говоришь, как Пророк!» Спустя каких-нибудь полчаса Эль-Шаркун уже рассказывал о мудром величии Султана Кебира в главной мечети города, заполненной народом[837].
Много лет спустя, на острове Святой Елены в разговоре со своим врачом Б. О’Мира Наполеон вспоминал: «Говорили, что я принял мусульманскую веру в Египте. Дело совсем не в этом. Я никогда не следовал догматам этой религии. Я никогда не молился в мечетях. Я никогда не воздерживался от вина, так же как и никогда не совершал обрезания и никогда не исповедовал это. Я лишь заявлял, что мы были друзьями мусульман, и я уважал Магомета, их пророка. Это истинная правда, и я поныне уважаю его»[838].
