Будучи рабом, он научился лгать и воровать так же естественно, как другие дети обучаются хорошим манерам, и даже гораздо быстрее. Но он открыл, что эти умения могут достигать высокого искусства на «дне» большого города. Когда он подрос, изучил язык и городские улицы, Бэзлим начал посылать его одного — выполнять поручения, делать покупки, а иной раз и попрошайничать в одиночку, в то время, как сам Бэзлим оставался дома. Так Торби «опустился до дурной компании», если можно опуститься еще ниже с самой нулевой отметки.
Однажды он вернулся с пустой миской. Бэзлим ничего не сказал, но мальчик сам объяснил:
— Пап, гляди, как здорово!
Из-под своих лохмотьев он вытащил красивый шарф и с гордостью развернул его. Бэзлим не улыбнулся и не дотронулся до шарфа.
— Где ты его взял?
— Я его слямзил!
— Это ясно. Но у кого?
— У одной леди. Симпатичная, красивая.
— Дай-ка мне взглянуть на метку. Мм-м… кажется, леди Фасция. Да, думаю, она красива. Но как же ты не попал в тюрьму?
— Ха-ха, папа, это так просто! Меня Зигги научил. Он все эти штучки знает. Такой ловкий — видел бы ты, как он работает.
Бэзлим задумался: как обучить морали заблудшего котенка? Он не хотел приводить абстрактных этических доводов. В прошлом мальчика была пустота, и в настоящем — тоже ничего, что давало бы возможность беседовать с ним о таких вещах.
— Торби, зачем тебе менять профессию? В нашем деле ты платишь комиссионные полиции, делаешь взнос в гильдию, жертвуешь храму по святым праздникам — и никаких забот. Разве мы голодаем?
— Нет, пап, но погляди! Он же стоит почти стеллар!
— Я бы сказал — по крайней мере два. Но скупщик дал бы тебе два минима — и то, если б был в хорошем настроении. В миске бы ты больше принес.
— Ну… Я бы лучше этим занимался. Это так весело, не то что попрошайничать! Видел бы ты, как Зигги работает!
— Я видел Зигги за работой. Он искусен и ловок.
— Он лучше всех!
— И все-таки, я думаю — он бы работал лучше двумя руками.
— Ну, может быть, хотя тащишь-то только одной. Но он меня учит работать любой из них.
— Это хорошо. Тебе не помешает узнать, что когда-нибудь ты можешь остаться без руки, как Зигги. Знаешь, как Зигги потерял руку?
— Как?
— Знаешь, что с тобой сделают, если поймают?
Торби не ответил. Бэзлим продолжал:
— В первый раз — отрубят одну руку. Вот во что обошлось Зигги обучение его ремеслу. Да, он ловок, поэтому до сих пор занимается своим прежним делом. А знаешь, что бывает, если поймают во второй раз? Не только вторая рука. Знаешь?
— Н-не совсем, — Торби сглотнул.
— Наверно, ты слышал, только не хочешь вспомнить, — Бэзлим провел большим пальцем по шее. — Вот что сделают с Зигги в следующий раз — его самого укоротят. Судьи его светлости считают, что мальчишка, который не может понять с первого раза, не поймет и со второго, так что они просто его укорачивают.
— Но, пап, меня же не поймают! Я буду ужасно осторожен… как сегодня, обещаю!
Бэзлим вздохнул. Мальчишка считает, что с ним ничего подобного случиться не может.
— Торби, принеси-ка свою купчую.
— Зачем, папа?
— Принеси.
Мальчик принес бумагу. Бэзлим внимательно прочел: «Ребенок мужского пола, зарегистрированный под номером ВХК 40367» — девять минимов, и все дела! Он взглянул на Торби и с удивлением отметил, что теперь он на голову выше, чем в тот день.
— Дай мне перо. Я хочу тебя освободить. Я давно собирался это сделать, но не было нужды спешить. Сделаем это теперь же, а завтра ты пойдешь в Королевский Архив и зарегистрируешься.
— Зачем, папа? — Торби разинул рот от удивления.
— Разве ты не хочешь быть свободным?
— Т-так… ну… папа, мне
— Спасибо, мальчик. Но это необходимо.
— Ты что, выгоняешь меня?
— Нет. Можешь оставаться. Но только как свободный. Видишь ли, сынок, хозяин отвечает за своего раба. Если бы я был благородным и ты бы в чем-то провинился, меня бы оштрафовали. Но раз я не благородный… ну, если мне придется отдать руку, или ногу, или глаз… не думаю, что я оправлюсь. Так что, если ты хочешь заняться ремеслом Зигги, мне лучше тебя освободить, я не могу пойти на такой риск. Отвечай за себя сам: у меня уже и так немного осталось. Еще чуть-чуть — и окажется, что остается только лишить меня головы.
Он немного преувеличил и не объяснил, что на практике закон редко бывает так суров, просто раба конфисковывают, продают, — и его стоимость идет в возмещение убытка, если у хозяина нет денег. Если хозяин из простых, его могут выпороть, если судья считает его ответственным за провинности раба. Тем не менее Бэзлим изложил закон: так как хозяин осуществляет высшую и низшую справедливость над рабом, он лично отвечает за его проступки, вплоть до главного наказания.
Торби заплакал — впервые за всю их совместную жизнь.
— Не освобождай меня, папа, пожалуйста, не надо. Я хочу принадлежать тебе!
— Сожалею, сынок. Я ведь сказал, что уходить тебе не нужно.
— Пожалуйста, папа. Я никогда больше ничего не украду!
Бэзлим положил руку ему на плечо:
— Посмотри на меня, Торби, я хочу поставить тебе условие.
— Ох, да что угодно, папа. Если только…
