— Я сам рязанский. Куда ехать. У нас с голоду пухнут. Писали — кору стали есть.
— А на Украйне хлеба-то, говорят, сколько! Ну, да теперь немец позабирает…
Обращается ко мне испытующе…
— А как вы, товарищ, полагаете, хлеб-то из Украйны мы получим?
— Думаю, нет.
— Так, как же мы будем?
— Да так — кто с голоду помрет, а кто и жив останется.
Молчат. Рабочий отваживается рискнуть.
— Наговорили, наговорили, а теперь — накося, выкуси.
Лед сломан. Говорят с ненавистью. Сколько рабочих рассчитано. В одном Петрограде «почитай с миллион». Куда теперь всем им деться? Солдаты говорят о брошенных орудиях, складах, о павших с голоду лошадях. Лошадей им, пахарям, жальче всего. Фабрики не работают, дороги не ходят, есть нечего.
— У нас в Курской губернии пахать бы пора. Да куда там! Прямо обалдел народ. Сады повырубили, скот порезали, хлеб на самогонку пошел. А теперь за землю дерутся, словно она уйдет куда. Так и не пашут.
И все большевики виноваты. Так же, как раньше решительно во всем был виноват «царский режим». Любят русские люди «кивать на Петра».
— Я не понимаю, — вмешиваюсь я, — сами вы рабочие и крестьяне. Правительство у вас рабочее и крестьянское — ваше правительство. Так кто же вам виноват?
— Сами виноваты. Оно, конечно, товарищ, правильно — сами виноваты. Только, знаете, народ-то темный, бедный. Насыпали кучу золота, да и показали ему — на вот, бери. Ну, он и обалдел.
«При старом режиме хуже не было». «Хоть бы уж немец пришел». «Да, брат, и при немце несладко»…
Сижу и думаю: вот где она, подлинная «контрреволюция». Не Гучков и не Родзянко, а вот этот рязанский мужичок, который едет, не зная куда, потому в Рязанской губернии «с голоду пухнут». В этой «привилегирован-ной» жене красногвардейца, которая с неделю за билетами стояла, да потом трое суток с вокзала на вокзал ездила — с пятью ребятишками и со своим буфетом.
И слова у них теперь все не те, что я слышал еще два месяца тому назад — не партийной отливки.
Разговор на верхних полках.
— Да, что ж, воевать-то снова придется. Опять, слышь, мобилизацию объявляют.
— Придется… Да только уж довольно дураками быть, пора и поумнеть.
Станция. Входит какой-то железнодорожный рабочий. Сразу смолкают… Засыпаю.
Проснулся — слышу голос нового соседа.
