– Нет... С вашего позволения – это у меня проговорочка такая, от робости, Илья Матвеевич... А кроме того, Лариса Пахомова часто ездила с вами в командировки... Некоторые утверждают, что без производственной необходимости. Тут все так перепутано, что без вас, боюсь, и не разобраться. Кстати, я сегодня был в кооперативе, которым руководит этот самый Заварзин. Странное, должен вам сказать, заведение, очень странное. Ну да ладно, разберемся. Так что вопрос, Илья Матвеевич... Когда сможем увидеться?
– Даже не знаю, что и сказать... Боюсь, что в ближайшее время не смогу. Очень много работы.
– Может быть, я подъеду? Назначайте, готов в любое время, даже в нерабочее.
– Не знаю, не знаю... Я вообще не уверен, что смогу сказать что-то полезное.
– Не беспокойтесь, Илья Матвеевич, позвольте уж об этом судить мне, – сказал Пафнутьев все с той же предупредительностью, но фраза получилась весьма дерзкая, и Голдобов сразу это почувствовал.
– Не понял?
– Я сказал, уважаемый Илья Матвеевич, что не надо беспокоиться о том, принесут пользу ваши показания или окажутся бесполезными. Поскольку я ищу убийцу и у меня есть все основания полагать, что найду, то я бы хотел среди многих томов уголовного дела видеть и ваши показания. Тем более, уважаемый Илья Матвеевич, что у меня в деле копии всех писем, которые Пахомов рассылал во многие инстанции. А в этих письмах частенько упоминается ваше имя, причем в таком смысле, что возникают разные мысли.
– Какие же мысли у вас возникают?
– С удовольствием поделюсь с вами, уважаемый Илья Матвеевич, когда вы придете по моей повестке в прокуратуру.
– Вы уверены, что я приду? – хмыкнул Голдобов.
– А как же, Илья Матвеевич! А как же! Я просто хотел посоветоваться, когда удобнее... Но раз такого часа нет, то думаю, повестка освободит вас от непосильных служебных обязанностей.
– Почему вы решили, что они для меня непосильны? – прорычал Голдобов.
– Простите, сорвалось. И потом... Если уж вы не можете выкроить часик для столь важного дела, как разоблачение убийцы близкого человека... Согласитесь, моя оплошность простительна. Не судите строго, Илья Матвеевич.
– Мне не нравится, как вы со мной разговариваете!
– О, Илья Матвеевич! Как вы правы! Как проницательны! Должен признаться – очень мало людей на белом свете, которым нравится, как я с ними разговариваю. Так ли уж удивительно, что и вы не попали в их число. Такова работа. Когда же мы встретимся, Илья Матвеевич?
– Я подумаю. Мой секретарь позвонит вам.
И Голдобов положил трубку, с силой вдавив ее в аппарат.
– Хамло! – сказал Заварзин с такой злостью, будто Пафнутьев разговаривал с ним столь дерзко и непочтительно.
Голдобов не успел ничего ответить – на пороге снова возникла секретарша.
– Опять Пафнутьев, Илья Матвеевич.
– Слушаю! – Голдобов поднял трубку с нескрываемой брезгливостью, он даже держал ее не всей рукой, а двумя пальцами, остальные оттопырив в сторону, чтобы не запачкаться.
– Простите, Илья Матвеевич, опять я... Дело в том, что вы не совсем поняли... Если вы собираетесь вместо себя прислать секретаршу, то... Не надо этого делать. Мне нужно поговорить именно с вами. И мне бы хотелось надеяться, что не придется прибегать к крайним мерам, или, как сейчас говорят, непопулярным, что мы с вами будем придерживаться цивилизованных отношений, – несколько церемонно произнес Пафнутьев.
– Какие меры вы называете крайними? – насторожился Голдобов.
– О, Илья Матвеевич, их перечисление недостойно нашего приятного разговора. Я имел в виду принудительный привод, который допускает в отдельных случаях даже применение наручников. Но я уверен, что у нас с вами до этого не дойдет.
– Спасибо, Павел Николаевич, я все понял. Мой секретарь свяжется с вами и сообщит, когда я смогу приехать. Но мне кажется, вам вообще не стоит беспокоиться. Я позвоню Анцыферову, и мы решим. Вас поставят в известность.
– Ну что ж, как говорится, до скорой встречи! – с подъемом произнес Пафнутьев, и в кабинете оглушающе раздались частые короткие гудки.
Некоторое время Голдобов и Заварзин молчали. За это время заглянула и исчезла Жанна, солнечный квадрат переместился в самый угол кабинета, несколько раз подолгу звонил телефон.
– Этот Пафнутьев меня достал, – мрачно произнес наконец Голдобов. – Саша, он меня достал, – повторил Голдобов, капризно выпятив губы.
