– Паша! – снова взвился Худолей. – Я могу напиться, деньги семейные прокутить, слово нехорошее произнести могу, и даже в женском обществе. Но человека, который мне доверился, не предам. У алкоголиков, Паша, суровые законы порядочности, хотя ты в это и не поверишь. Да, среди нашего брата есть подонки, готовые ради рюмки водки и отца родного... Есть. Но в то же время у нас очень своеобразные понятия о нравственности, достоинстве... Да, Паша, да! Многие чувства у представителей нашего круга болезненно обострены... И часто обостренной бывает честь. Хоть для некоторых это звучит и смешно!
– Да нет, почему смешно... Нормально звучит, – смутился Пафнутьев под горящим взглядом Худолея.
– Тогда говори, Паша.
– Значит, так, Виталий... Дело это довольно своеобразное, как ты только что выразился... Некоторые вещи смущают, некоторые настораживают...
– Меня тоже. Я, например, очень озадачен тем, что расследование этого убийства поручили именно тебе. Не в обиду, конечно, будь сказано.
– Значит, мы с тобой мыслим в одном направлении. – Пафнутьев смахнул со стола невидимые крошки, словно расчищая место для разговора откровенного и прямого.
– Говори, Паша. Я очень хорошо тебя понимаю. – Худолей уважительно поморгал ресницами. Глаза его в это время оставались, как всегда, красновато-скорбными.
– Анцыферов, – наконец произнес Пафнутьев, преодолев в себе какое-то сопротивление. – Он ведь и тебя вызовет, будет долго, нудно расспрашивать о подробностях, успехах, находках... Это его право, разумеется. Может быть, даже долг...
– Я не должен говорить ему все? – спросил Худолей в упор.
– Видишь ли, Виталий, я не уверен в том, что он...
– Понимаю.
– Да? – Пафнутьев озадаченно посмотрел на Худолея. – Ну хорошо. Если все сопоставить... От моего назначения до...
– До личности пострадавшего, – подхватил Худолей, – то картина вырисовывается недоуменная. Паша, об этом нельзя говорить вокруг да около. Или в лоб, или совсем не надо. Намеки не пройдут. Иначе собьем друг друга с толку. Если мы вступаем в преступный сговор, надо так и сказать... Преступный сговор.
– Ну, так уж и преступный, – Пафнутьев досадливо отвернулся. – Обычное рабочее совещание.
– Пусть, если тебе так легче.
– Хорошо, – вздохнул Пафнутьев. – Так и быть. Не надо Анцыферову о треугольничке. Иначе мы его никогда не найдем, он исчезнет с лица земли. И про куртку с деревянными занозами в левом рукаве. И про то, как странно исчез мотоцикл... Про кровь можешь сказать – поменять группу еще никому не удавалось.
– Отпечаток подошвы? – спросил Худолей.
– Не надо.
– Правильно, – одобрил эксперт. – Но ведь это... Сложная получается игра, Паша.
– Авось. Скажи мне вот что, Виталий... Мне впервые приходится сталкиваться с убийством, с таким убийством... Ты в этих делах вертишься постоянно. Я не спрашиваю у тебя имен, мне не нужны даты и цифры... Скажи в общем... Тебя ведь не в первый раз понуждают скрывать те или иные обстоятельства того или иного преступления по настоянию того или иного человека?
– А как же, Паша! – воскликнул Худолей, прижав ладошки к груди. – А как же иначе! Ведь истина – это не потаскушка, которая с любым согласна... Истина – это приличная девушка, из хорошего общества, у нее уважаемые родители, у нее возвышенные представления о жизни... Это все надо учитывать. Выходя замуж, или, другими словами, выходя к людям, истина должна выглядеть пристойно, чтобы все радовались, на нее глядя, чтобы никто не упрекнул ее в низменных страстях, недостойном поведении, вульгарности манер... Дома, у себя на кухне или в спальне, она может выглядеть как сама того пожелает, но на людях, другими словами, в зале правосудия, она должна быть прекрасной... Свежей и румяной...
– Как покойник?
– Что-то в этом роде, Паша. Вон подобрали Пахомова на асфальте... Знаешь в каком он был виде? А в гробу не узнать, залюбуешься. Он тоже будет свежим и румяным, – горящие, обрамленные красноватыми веками глаза Худолея говорили о предельной откровенности.
– Ну ладно, – проговорил Пафнутьев, – это что касается видимости, внешней подачи... А по сути?
– А какая разница? – воскликнул Худолей с азартом. Чувствовалось, что нечасто ему приходилось говорить на эти темы, но хотелось. – Подробности, видимость, способ подачи создают суть, а суть тоже нуждается в поправках.
– И закон?
– Да, Паша! И закон. Ведь мы живые люди, мы не можем бездумно и бессердечно втискивать судьбу человека в железные прутья параграфов, статей, пунктов и подпунктов. Не роботы, слава богу!
– Ну ладно, – Пафнутьев устал от разговора. – Мы договорились?
– Паша! Могила!
– И чтоб не было недомолвок, скажу сразу... Румяна меня не интересуют. И укладывать истину в гроб я тоже не собираюсь.
