-- Все под контролем, Роберто, -- молвил Ежи, по своему обыкновению насмешливо посмотрел на меня и подошел к столу, где лежал Ламоль-младший.
-- Что это было? -- не понимая, что происходит, спросил я, делая к нему шаг.
-- Стой там! -- остановил меня Ежи, повысив голос.
-- Черт, что с тобой? -- сказал я, но за этими своими словами вспомнил об Эди Кадо.
-- Слушай меня внимательно. Через несколько минут станция погибнет. Поврежден корпус. Пока воздух удерживается тонкой оболочкой, рассчитанной на определенное время, обычно достаточное для того, чтобы залатать дыру... однако уже некому...
-- Допустим, но откуда такая осведомленность? -- довольно резким тоном сказал я.
-- От черной обезьяны...
-- От Шелтона? Он мертв...
-- Так вот, единственный шанс -- эти две анабиозные камеры. Правда, они -- только эксперимент, но, будем надеяться, успешный. Рано или поздно сюда придут спасатели. Возникает одна проблема: тому, кто в нее ляжет, самому себя не упаковать, необходим кто-то снаружи... но я и здесь нашел выход...
-- Чего ты хочешь? -- перебил я его.
-- Ты вспомни Шелтона... я убил его... Морис де Санс.
Почему он сказал, что убил... возможно это была угроза. Ежи скривил губы в безобразной улыбке (впрочем, тогда вряд ли я мог быть объективен), он смотрел на меня не мигая и, кажется, не дышал.
-- Чего ты хочешь? -- ничуть не изменившимся голосом повторил я.
-- Эди Кадо, кажется, уже представил меня... нет? Ах да, он не сказал, что я мутант. Это не оружие, это мой язык. Он способен нести электричество и быть ядовитым, и отсюда, с восьми метров, я без труда достану тебя... Надеюсь, до этого не дойдет. Я не хочу тебе зла, не хочу угрожать, даже хочу помочь... ведь я твой должник, Морис.
-- Время уходит, -- почти безразлично сказал я.
-- Где кейс Томашевского? -- его лицо впервые стало серьезным.
-- У меня его нет,.. -- почти не задумываясь, ответил я.
-- Это очень важно для нас... Пойми, Роберто, как бы то ни было, мы уничтожим работы Томашевского, и никто, и ничто не остановит нас... Это наше право.
Ежи пытался договориться со мной по-доброму, по-видимому, действительно считая себя обязанным мне жизнью, не желая прибегать к силе. Говорил он горячо и долго, или, может быть, мне показалось, что долго...
Но о чем... что время человека-разумного ушло безвозвратно, ушло так же, как канули в прошлое питекантроп, австралопитек или кроманьонец,.. что мутанты -- это закономерное продолжение человека как вида, новая ветвь, более прогрессивная в его развитии,.. что они горды тем, какими создала их природа -- более умными, сильными, жизнестойкими, нежели мы,.. что мы никогда не простим их явного превосходства, и каждый шаг за чистоту человеческого вида на самом деле будет войной против них, а они еще не набрали своей силы,.. что остается им лишь одно -- ждать, ждать и ждать, подтачивая изнутри наше могущество,.. что труды Томашевского не должны найти своего практического применения, ибо никто из смертных не имеет морального права вершить суд подобно Богу... Возможно ли было поверить в услышанное? Нет и Нет! Тогда мне все это показалось скорее мыслями шизофреника.
Он замолчал, а я пожал плечами и, наверно, оттого, что доводы Ежи показались мне лишь бредом, повторяясь, я механически произнес все то же:
-- У меня его нет,.. -- и, очевидно, не убедил его в своей искренности.
-- Я спрашиваю, где? -- меня словно обдало холодом.
-- Выслушай меня, Ежи, -- было начал я.
-- Нет времени, -- оборвал он.
В ту же секунду мой шлем словно разорвало, а правой щеки коснулось жало мутанта. Щека мгновенно онемела. Я почувствовал, что не могу пошевелить языком. А затем пол, потолок, и стол, и Ежи закружились в непонятной круговерти... И пришедший сон...
Вот и все... все в том, родном, но таком далеком мире...
11.
Сон не подвластен времени. Будет ли длиться ночь короткий миг или целую вечность, лицо у нее одно. Высший же смысл ее -- в том, настанет ли час пробуждения.
-- Где я? -- прошептали мои губы. Я слышал щебет птиц, видел, чувствовал на своей коже солнечный свет.
-- Дома, Морис, -- ответил мне незнакомец, чей голос я слышал раньше.
Я всмотрелся в очень полного облысевшего стареющего господина... Если бы не его округлые щеки и второй подбородок, и кожа не лоснилась бы от жира, если бы не отвисшие мешки под глазами, и в глазах затаенная грусть...
-- Время здорово потрепало меня? ...Оно неумолимо, -- произнес он, пожимая плечами.
-- Филидор?!-- потрясенный, воскликнул я.
-- Да, Морис...
"В самом деле, ведь это моя спальня, -- память словно только вставала с колен. -- Я в Сен-Клу... И здесь почти ничего не переменилось, разве лишь в мелочах... Но Филидор...,-- я снова задержался взглядом на вдруг состарившемся друге, и отрешился от страшной мысли... Нет, этого не может быть, неужели прошло столько лет?".
Я сел на постели, в меня вцепились головокружение и тошнота, не позволяя встать на ноги. Вырвался. Сам. Мягко отстранил Филидора, пришедшего на помощь. И, едва совладав с охватившим меня волнением, заставил себя подойти к зеркалу.