-- Дело в том, что Элизабет была его пациенткой, и Томашевский снимал на видеопленку ее роды... И самое главное, Рейн утверждал, что у нее родился нормальный здоровый ребенок, которого он, Рейн, заменил после на мертвого... Но, во-первых, я не верил Рейну, не представляя себе, как он собирается на законных основаниях вернуть тебе ребенка, а во-вторых, опасался, что на поверхность всплывет много лишнего, мне наплевать было на Рейна и его сообщников, но я хотел остаться в тени... Я даже пытался помешать ему... Рейну необходимы были доказательства для тебя, с этой целью он, очевидно, и проник в дом Томашевского. Что там произошло, не знаю. Не думаю, что его убил Павел. Да и разобрался я во всем тогда не сразу. Они бесследно исчезли оба -- и одновременно. Уже потом, через свои контакты в полиции, я выяснил, что труп принадлежал не Томашевскому. Скорее всего, здесь замешаны мутанты, также охотившиеся за Павлом и его архивом...
Скотт говорил монотонно, смотрел уже устало, однако с легкой усмешкой на устах.
-- Тем неизвестным в доме Томашевского был я. Мое честолюбие, этот вечно пожирающий меня монстр, наконец мог утолить свой голод. Я был уверен, что Павел, будь он даже жив, в чем, кстати, я сильно сомневался, в дом никогда не вернется. Я слишком хорошо его знал... Не мог я отказаться от такого шанса. Я думал, что мир будет у моих ног... Простак Павел оказался куда хитрее, чем я полагал. Кейс никак нельзя было вскрыть иначе, как набрав правильный шифр, в противном случае сработало бы взрывное устройство, так мне объяснил один знаток этого дела... Но в тот момент, когда кейс оказался в моих руках, я еще ничего не знал. Мне хотелось петь, плясать, вопить во все горло от счастья. Наверное поэтому я был так неосторожен: проглядел тебя и едва не расстался с жизнью, когда в лесу Сен-Жермен меня обстреляли в упор из встречного "мерседеса". Я уже бросился из машины и вдруг услышал голос Элизабет, оглянулся -- она, на заднем сиденье... В ту ночь Элизабет ночевала у меня. Ты хотел откровенного разговора? -- пожалуйста. Элизабет часто ночевала у меня и в ту ночь тоже. Я любил ее. А разве ты любил? Что-то не помню. Кем она тебе была? Всего лишь красавица-жена, ублажавшая твое самолюбие, а затем сумасшедшая, психически больная, которой ты не дал бы ничего, кроме жалости. Я любил ее, и Элизабет любила меня. И наша любовь длилась не год, а пять лет, пока болезнь не поборола ее окончательно. Элиз умерла только в прошлом месяце... А Элен -- наша дочь...
Что ты еще хочешь услышать? Ах да, где черновики... Архив... Он в надежном месте, очень надежном. Трижды у меня переворачивали всю квартиру и в клинике, в моем кабинете, и уже здесь, мне угрожали по телефону. Я все время чувствовал их дыхание, совсем близко. Но скоро от меня отстали; ни у кого не было твердой уверенности, что кейс у меня, тем более, что почти год до случившегося я не поддерживал с Томашевским никаких отношений. Итак, шифр...
-- "Анна и Вильям", -- сказал кто-то, но то был я.
-- "Анна и Вильям"... Бог мой -- должен был догадаться... Поверишь ли, никакой радости... Но почему? Я ждал этого дня тридцать лет... Но, может быть, слишком долго... Мне пора...
Он давно пережил все это и теперь, вынужденный по чужой прихоти копаться в своей памяти, словно со старого заброшенного чердака вытащил ненужный хлам, бросил мне под ноги и сказал: "Это твое". Жестко? Но даже, когда он говорил о любви, его голос ни на секунду не дрогнул... Не ожил... Нет, не жестко.
Скотт поднялся, всем своим видом давая понять, что разговор окончен.
-- Я хочу видеть ту пленку, роды Элизабет..., -- наверное, сфинкс не говорил с таким каменным лицом...
-- Будь по-твоему, если только она действительно в кейсе, как, вероятно, полагал Рейн. Жду тебя около девяти вечера, здесь же.
Я выехал на своей машине за ворота, проехал метров сто, свернул в лес и заглушил мотор.
О чем я думал? Что терзало душу? -- Я не в силах вспомнить, но было до сумасшествия грустно. Горько. Так горько...
Меня отвлек телефон. Говорил Карл.
-- Морис, немедленно приезжай в Ретуни. Пат исчезла...
28.
Полиция была повсюду. Внизу, у центрального входа, отбиваясь от нескольких досаждавших им журналистов и немногих штурмующих клинику родственников больных; в полном боевом снаряжении, с автоматами, в бронежилетах, в фойе -- слоняясь без дела; на лестницах -- подозрительно присматриваясь ко всем, кто проходит мимо; на этаже, где находилась палата Патриции; у ординаторской на посту; и прохаживаясь по коридору из конца в конец. Едва ли я бы пробился сам через все эти заслоны, но мне помог все тот же молоденький офицер полиции, с которым я встречался здесь же, две недели назад.
Пока мы шли с ним наверх, он коротко сообщил мне, по какой причине в больницу вторгся чуть ли не батальон полиции:
-- Здесь устроили настоящую бойню...