Порой я одержим идеей, что все началось в далеком 19... на борту "Виктора Гюго"...
Меня подняли c постели внезапно, во втором часу, а через минуту-две в медицинском блоке я осматривал принесенную туда женщину. Ей было лет сорок-сорок пять. Некрасивая, крупная, притом очень полная, она лежала на кушетке без каких-либо признаков жизни, голова же вся была в крови и представляла собой малоприятное зрелище. Выстрел в висок не убил ее сразу, надо полагать, только потому, что в последний момент у нее дрогнула рука, но слишком поздно заговорил в ней инстинкт самосохранения, и теперь душа медленно, но неотвратимо расставалась с грешным телом...
Я сказал грешным? Да, именно так я тогда и подумал. Она была беременна; судя по всему, на седьмом месяце, хотя из-за ее комплекции это и не бросалось в глаза. У несчастной начиналась агония, и все, что еще можно было предпринять, так это попытаться спасти ребенка, сделав кесарево.
Помогала мне... Жанна. Да, сестру звали Жанна; пышка, хохотушка... В те первые мгновения я так до конца и не осознал произошедшего. Я передал младенца сестре, она подняла его над телом умершей матери... как вдруг с ее уст сорвалось: "О, господи!" Я вскинул голову. Прежде всего меня поразило выражение лица Жанны, ставшего смертельно бледным,-- испуганное, растерянное, и с таким отвращением, какого я никогда не видел у людей, или, наверное, лишь однажды -- в те секунды у нее, у Жанны,.. затем сам ребенок.
Казалось, это был типичный случай синдрома Аперта, который обычно включает в себя порок развития черепа и полное слияние дистальных сегментов пальцев с тенденцией к слиянию соответствующих костей, но когда я пригляделся, мне стало не по себе... Глаза! ("Боже милостивый", -- повторил я за Жанной). Глаза ЕГО были открыты; глубоко посаженные, странным образом слезящиеся, кроваво-красные, с неестественно то сужающимися, то расширяющимися зрачками, и, что самое поразительное, -- изучающе, внимательно смотревшие на нас, -- они ввергли меня почти в суеверный ужас. Вместо рта у новорожденного была лишь смутно напоминавшая очертания губ, неглубокая складка кожи, нос же, едва похожий на человеческий, скорее имел форму хоботка, причем все время снующего, то ли принюхивающегося, то ли ищущего пищу...
Утром мы встали на якорь в ближайшем порту, и, не скрою, я с облегчением вздохнул, когда избавился от НЕГО, передав вызванной скорой помощи. Весь оставшийся путь домой я пытался стереть из памяти облик младенца, обязанного мне благополучным рождением, и все это время, вспоминая ЕГО в руках у Жанны, примирялся с навязчивой мыслью, прочно засевшей в моей голове: а что если эта женщина знала о том, кого носит под сердцем?
Впрочем, я опережаю события. Полагаю, мне прежде всего надлежало бы немного рассказать о себе и о том, что предшествовало происшествию.
Моя мама была русской (не потому ли мои кумиры -- Достоевский и граф Толстой?). Папа -- французом, тем потомственным дворянином, чья кичливая гордость начертана уже на челе его. Но единственным родителем, если в моем случае правомочно сие определение, был он -- мама оставила нас и этот свет в день, когда в него явился Ваш покорный слуга, Морис де Санс.
Всю свою жизнь отец, страстно любивший маму, прожил с убеждением, что истинным виновником ее смерти был я, и не простил мне этого никогда. Детство я провел в пансионе, какое-то время жил в родовом поместье близ Марселя, затем, поступив в университет, уехал учиться. Больше отца я не видел... Правды ради, должен признать: в том, что касалось материальной стороны, я никогда не испытывал недостатка. Но разве только в этом состоит отцовский долг? Он не был со мной чрезмерно суров или строг, несправедлив или придирчив, он был со мной просто никаким, как чужой, совершенно чужой человек... Увы, и сейчас меня гложет обида.
После окончания Сорбонны я проходил стажировку на красавце-лайнере "Виктор Гюго", принадлежавшем некоей туристической компании, и там же остался судовым врачом. Как я благодарен судьбе, что мне представилась возможность насладиться сполна романтикой морских путешествий! Гонконг, Сингапур, Бомбей, Рио, остров Пасхи, вулканы Индонезии, айсберги Антарктиды... О, будь я многословнее и поэтичнее, одни лишь эти воспоминания заняли, наверное, добрый десяток страниц... Однако семь лет нескончаемых странствий, очевидно, утомили меня, недаром я решил жениться, причем на первой понравившейся женщине моего круга, ответившей мне взаимностью. К тому же все взлелеянные моими друзьями доводы против брака оказались опрокинутыми тремя несомненными ее достоинствами: она была настоящей красавицей, не слишком заумной, и, наконец, -- богатой. В общем, потеряв свободу, я не очень огорчился. И все же всего год... да, да, всего год продержался я вдали от океанских просторов в уютном доме жены в предместье Парижа, как меня снова сорвало с места.