– И правильно. Храмы всегда строились на энергетических столбах. Не обязательно читать там молитвы, если ты их не знаешь, но хотя бы раз в месяц ходи туда для энергетической подпитки. Чисти свою ауру. Душу свою, другими словами. Поливай ее чистой энергией, как душем из огромного Всекосмического источника, МАМЫ ЕВЫ, через праотца нашего Адама и сына Божия Иисуса…
Весна надвигалась бурно и радостно. Ярко светило солнце и радовало своим настроением. Саша жил в своей студии один. Прошел месяц после полной реабилитации Аллы. Вначале был госпиталь, потом реабилитационный центр в загородной клинике, а потом Михалыч забрал ее к себе, и Саша надеялся, что навсегда. Сам он прожил у Михалыча в «резиденции», как называл свой загородный дом Михалыч, почти месяц, за который они перешли не только на «ты», но и сильно сдружились. Уже несколько дней Саша жил у себя дома. Алла поправилась окончательно, но очень сильно изменилась даже внешне. Пополнела, перекрасилась в нормальный каштановый цвет и стала напоминать ему интеллигентную бабушку при почтенном муже. На ней стал виден ее возраст. Пятьдесят шесть лет. Она стала тихая и уравновешенная, но скучная до тоски. Она тихо сидела или в кресле у окна, или в кабинете на маленьком диванчике и читала, читала, читала. Михалыч загрузил ее всевозможной религиозной литературой и старался помочь самой разобраться во всей той муре, которой была полна ее голова. Отношения у них стали сложные и непонятные. Алла категорически не подпускала Михалыча к своему телу, и Саша боялся, что рецидив налета уже на его тело может повториться. На общение шла очень неохотно и в основном молчала. Голос ее тоже сильно сбросил децибелы, стал тихим и воркующим, но все таким же хриплым, как будто очень сильно простуженным или прокуренным. До переезда к себе в студию Саша разговаривал с Аллой только пару раз. На откровенный разговор ему так и не удалось вывезти ее до самого своего переезда. Но он и не стремился. Он уже вычеркнул прошлое со всеми ужасами, которые казались ему далекими и не с ним происшедшими, из своей памяти. А когда вернулся домой, то впечатление у него сложилось такое, как будто вернулся из длительной, годовой командировки или с Луны, или из Владивостока.
Окна его милой студии выходили на солнечную сторону и по утрам радовали необыкновенными утрами. Вся природа отражалась в его приподнятом настроении солнечными бликами на стеклах окон, радостным трепетанием молодых листочков за окном и теплыми солнечными квадратами на ковре перед диваном. Он от души радовался жизни и своему одиночеству так, что все эти дни просидел в своей студии, и даже на улицу не выходил. Это тоже была своеобразная реабилитация его Личности, его Я. Ему тоже хотелось разложить в голове все мысли по полочкам, все впечатления и переживания расположить в душе «по рангу» или по мере поступления. Часто перед глазами стоял образ Богоматери, в которые сегодня ему уже почему-то даже не верилось. Чем дальше уходило время от всех тех страшных событий, тем больше ему казалось, что все что случилось – было не с ним. Как чья-то глупая выдумка или анекдот.
Вечерами он садился к инструменту, но музыка не шла, как будто кто-то перекрыл доступ ко всем семи нотам и не позволял ему прикоснуться к прекрасному. Несколько дней сплошного мучения заставили его затосковать. Уходящая весна цвела всеми красками палитры, а в его душе, такой чистой сегодня и так радостно откликавшейся ей, не звучала гармония. Хотя должно было быть наоборот. Все было уже позади. Жизнь стала прекрасна и удивительна. Погода шептала про «пойдем – выпьем». Друзья прорвались по телефону к его телу. Даже подруга Люда дозвонилась и требовала к себе в гости. А он сидел с радостным настроением и цветущей душой в студии и не мог написать ни одной песни, ни одного музыкального фрагмента. Было непонятно ему самому, что же происходит?
Может, в нем сидело чувство вины за все происшедшее, может, чувство неудовлетворенности самим собой, а может, его душа, очистившаяся от приворота, тосковала по любимой девушке Алене, которую он не видел уже больше полугода. Две последние ночи она стала сниться ему во сне. Нужно было что-то с этим делать. Нужно было звонить и бежать к ней как можно быстрее, а он все сидел и сидел в студии, как привязанный. Какая-то внутренняя преграда не давала ему поднять руку и позвонить ей. Может, это была его совесть, которая говорила: «Что, стыдно? Человек тебе в любви признался, а ты, как последняя сука, даже не поставил в известность, что у тебя какие-то неприятности. Ты, вместо того чтобы держать любимую девушку в курсе событий, вообще самоустранился и сделал вид, что тебя на белом свете нет, или, что она тебе не нужна, безразлична. Вот теперь совесть и гложет!»
Так прошла неделя, закончилась другая. В один прекрасный солнечный день Саша собрался и прямо с утра пошел к Алене домой. Было воскресенье, которое давало надежду на встречу.
Дверь открыл толстый пузатый дядька, в трусах и в майке и вытаращился на него, как на привидение.
