Нынешним летом монархи виделись опять. Николай II был, как всегда, застенчив, родственно любезен и полон, казалось, лучших чувств. Но о союзном договоре больше — ни звука. Словно забыл совсем, что в Биорке подпись дал и клятвой царской перед Богом поклялся…
Император ещё раз перечёл письмо. Искренно ли это обращение? По привычке он решил проверить.
Рядом на столе лежал не распечатанный ещё канцелярский конверт с толстой, выстуканной на машинке тетрадью, озаглавленной: «Сводка донесений заграничной тайной разведки». Император раскрыл этот любимый справочник.
Сведения личного характера о Николае II оказались на этот раз скудными. В Царском Селе жили недоступно; за целый месяц царь выезжал на люди всего два раза: на полковые праздники гвардейских частей. В обоих случаях он обедал в офицерском собрании, а вечером подвыпившие офицеры провожали самодержца восторженными заверениями в неизменной преданности престолу…
Император отвёл взгляд от утомившего его мелкого, убористого шрифта. Пришла на память случайная фраза всё того же Бисмарка. В тот день доживавший свой век в отставке престарелый князь сидел с ним рядом за шампанским, на военном празднике. Это была их последняя встреча…
— Пока по-прежнему надёжен корпус офицеров, — с сумрачной иронией заметил мстительный старик, — ваше величество может безопасно всё себе позволить…
Император судорожно захлопнул тетрадь. Как всегда при вспышке раздражения, в ухе вдруг зашумело и болезненно задёргало.
У него была привычка днём после чая прилечь. Но чуть приляжешь — ухо разболится нестерпимо; всё равно не уснёшь, пожалуй…
Чтобы рассеяться, император взял одну из начатых недавно книг: мемуары канцлера князя Меттерниха[63], том четвёртый. Усевшись в удобное кресло с выдвижным пюпитром, он принялся её перелистывать.
В глаза бросились следующие слова:
«Император всероссийский — самый могущественный из монархов наших дней. В его лице слились два вида высшей земной власти: он самодержец и вместе верховный глава Церкви. Царь не только единственное объединяющее начало для миллионов разноплемённых подданных; это единственный нравственный устой русского человека…»
Император машинально продолжал читать страницу за страницей.
Послышался осторожный стук в дверь. Вошедший гайдук доложил, что подан чай; её величество, сказал он далее, изволят спрашивать, угодно ли его величеству ехать вместе прокатиться до обеда.
Император сидел, засунув по привычке руки в боковые карманы венгерки. Концы пальцев поцарапывал шершавый мох. Здесь, в деревне, подсказывало ему благоразумие, надо дышать чистым воздухом и развлекаться.
Он отломил веточку мха, заложил ею страницу и, нехотя вставая, закрыл книгу.
По возвращении с прогулки император прошёл опять в уборную переодеться.
Несколько минут спустя он появился на верхней площадке лестницы в особом охотничьем наряде из бутылочно-зелёного сукна. Император сам его придумал, чтобы вечером в Роминтене надевать к обеду. На груди были только баварские орденские знаки св. Губерта, покровителя охоты[64].
Одновременно отворилась на площадку и другая дверь. Из неё вышла императрица, крупная и краснощёкая, в вечернем платье берлинского изделия, с тяжёлыми нитками жемчуга на шее. Пышные, рано побелевшие волосы были взбиты в высокую причёску.
— Ich habe die Ehre…[65] — конфузливо улыбнулась она, поджимая подбородок.
На пухлых щеках появились ямочки. Взгляд старался уловить, в каком расположении духа император.
Они молча сошли по лестнице.
В большой центральной комнате с охотничьими трофеями все приглашённые к обеду были в сборе. Гофмаршал поспешил представить её величеству незнакомых ей иностранцев Адашева и Репенина. Император подошёл к престарелому боннскому профессору и сам подвёл его к императрице.
— Германия гордится вашими обширными трудами по… естествознанию, — неуверенно проговорила она.
— Я исключительно ботаник, — счёл должным уточнить старый учёный.
Императрица взглянула на мужа. Ей хотелось угадать, как он прикажет ей обращаться с непривычным гостем.
— Ботаника — интереснейшая отрасль человеческого знания! — нравоучительно воскликнул император, как бы давая камертон.
Чтобы утвердить ещё нагляднее высокий смысл отечественной науки, он покровительственно взял профессора под руку и проследовал с ним в столовую.
Императрица отыскала глазами синюю, высоко препоясанную фигуру рыжебородого Тирпица.
— Zu Befehl[66], — расшаркался министр и с грузной неуклюжестью подставил ей согнутый локоть.
— Meine Freunde[67], — дружески подхватил обоих русских бодрящийся свитский генерал, обдавая их запахом холодного сигарного никотина.
За столом Адашеву было указано место справа от императора, Репенину — слева от императрицы.
Стол был загромождён массивными канделябрами в виде декоративных деревьев и оленей. Между ними на тяжёлой подставке высилась монументальная корзина цветов. Через стол было едва видно друг друга, и это исключало возможность общего разговора.
