— Каждому положено вынашивать в себе свою частицу мировой скорби, — сам не зная почему, вздохнул Адашев. — Разве можно иначе постигать такие вещи, как музыка, любовь…
Софи задумалась; пальцы в глубине муфты комкали носовой платок.
— Говорят, будто любовь, наоборот, — кусочек Божественной радости: la joie divine de vivre[218], — пояснила она, затрудняясь найти подходящее русское выражение; в нерешительных интонациях сквозила непривычка делиться с кем-нибудь затаёнными чувствами и мыслями.
«Это, конечно, из какого-нибудь романа», — догадался Адашев, пытливо следивший за ней.
— Скажите, а по-вашему, — невольно вырвалось у него, — что такое настоящая любовь?
— Настоящая любовь?.. — В зрачках Софи сверкнули огоньки. — На мой взгляд, это — жертва.
И она сразу отвела глаза, смутившись почему-то.
— Вот вы какая, — проговорил вполголоса Адашев, ещё пытливее вглядываясь в неподвижные иконописные дуги её бровей.
Миша умолк. Увидев взрослых, мальчик весь съёжился, робко озираясь, как отнятый от самки зверёныш. Посол не поскупился на похвалы.
— Il fait songer au petit Mozart[219], — он ласково потрепал кудрявую головку и нагнулся к тёте Ольге: — Cette rnaison, madame, lui remplacera la cour de Vienne[220].
Тётя Ольга решила использовать настроение гостя. Престарелый министр двора, от которого зависели жалуемые свыше стипендии, мало смыслил сам в искусстве и был завален просьбами. Но этот вельможа был прибалтийским бароном. Как большинство из них, он принципиально благоговел перед германской культурой, музыкой и вообще всем немецким. Ссылка на австрийского посла в его глазах куда авторитетней, чем отзыв любого русского.
— Comptez sur moi[221], — обещал посол, прекрасно понимая, как важно иногда оказать пустяшную услугу старой даме.
Австриец с чувством национальной гордости вспомнил великих пришельцев: Баха, Бетховена, Шумана, Листа… Он тонко улыбнулся тёте Ольге:
— Il est de tradition que Vienne traite en fils adoptif un jeune pianiste de talent. Qu'en dites-vous?[222] — обратился посол к Сашку.
Острослов только этого и ждал. В ответ он запел уморительным фальцетом:
Дипломат скользнул по нему озадаченным взглядом. Эту песенку когда-то в дни его молодости распевали в Австрии после разгрома под Садовой[224]. Но теперь, будучи послом, услышать её от русского показалось слишком странным совпадением. Не пронюхал ли вездесущий Сашок чего-нибудь о политическом секрете, которого они коснулись только что с хозяйкой дома?
Софи осталась безучастно в зимнем садике, недовольная собой за свою непонятную внезапную доверчивость к постороннему, случайному человеку.
Посол подошёл к ней с приветливой старомодной учтивостью.
— Vous semblez toute pensive aujourd'hui[225].
Лучистые глаза Софи поднялись точно нехотя. И вдруг в них заиграли шаловливые искорки. Звонко рассмеявшись, она показала на большое простеночное зеркало. Там через открытую дверь отражалась внутренность соседней боковой гостиной. В углу её видна была фигура скучающего в одиночестве Феликса. Он стоял перед другим зеркалом и самовлюблённо охорашивался с двусмысленной леонардовской улыбкой.
— Admirez votre candidat a la Chambre des Lords[226], — тётя Ольга рассердилась почему-то главным образом на Сашка. — Вместо Кембриджа тебя бы прямо в полк, солдатом… — принялась она отчитывать подростка. — Да к такому командиру, как наш Серёжа!
Сашок сообразил, что выгодно, пожалуй, заступиться за Феликса. Родители его обожают, а сами принимают и сыплют деньгами, как владетельные магараджи[227]. Острослову захотелось вместе с тем тонко отомстить статс-даме за повторный выговор. Он грудью заслонил от неё подростка и взмолился с ужимкой:
— Нет, нет, не сбивайте нашего prince charmant. Souvenons nous du vieil adage: «belli gerant allii, tu Felix juvenis, nube»[228].
Дипломат рассмеялся, сразу оценив тройное значение каламбура.
— Ein gelungener Kerl, dieser Saschok…[229]
Обезоруженная тётя Ольга только пальцем погрозила Сашку.
Все подошли прощаться.
Другая хозяйка в возрасте графини Броницыной поспешила бы, вероятно, отпустить гостей и распорядиться на сегодня больше не принимать. Естественно передохнуть от посторонних. Особенно когда ещё — обед в гостях и ложа «на французов». Но долгий навык вырабатывает в светской женщине такую же профессиональную выносливость, с какой вокзальный грузчик ворочает тюки и чемоданы.
— Encore quelques instants[230], — тётя Ольга удержала Адашева, чтобы с ним остаться с глазу на глаз.
