Нас встречал Ипполито. Он вышел во двор в развевающейся на пыльном ветру сутане, отпустил конюха и сам придержал наших лошадей, когда мы спешивались. Взглянув на Джироламо, которого он раньше не видел, кардинал слегка улыбнулся, но улыбка не вывела его из мрачной задумчивости. Он нас не поцеловал и ни словом не обмолвился, что мы явились без эскорта, с непокрытыми головами, загорелые, как две крестьянки.
– Мне пришлось сообщить ей, – сказал он. – Боже, что началось. Жаль, вас здесь не было. Она восприняла новость ужасно. Мне даже показалось, что она сошла с ума. – Вспомнив сцену в Бельфьоре, после того как она узнала о вторжении Чезаре в Урбино, я ему верила. – Все, что я мог сделать, – поручить ее заботам Фидельмы и пустоголовой Элизабетты Сенесе.
– Вы проводите нас прямо к ней? – спросила Анджела.
– Какие известия о Чезаре? – воскликнула я.
Ипполито покачал головой. После многих часов, проведенных в седле, я нетвердо стояла на ногах, а тут они вообще чуть не отказали. Я споткнулась, запутавшись в юбке, и мне захотелось упасть, прижаться щекой к прохладной потертой каменной плите и больше никогда не подниматься.
– Сегодня утром она получила письмо от Козенцы. Чезаре держится, но еле-еле, по всем признакам. Ватикан в осаде. Никто туда не входит и никто не выходит, даже ради похорон Его Святейшества. Всем заправляет Микелотто. Говорят, Чезаре постоянно в бреду. Козенца изо всех сил старается внести ободряющую ноту, но, если читать между строк, похоже, там сейчас царит Дантов ад.
– Это был яд? – спросила Анджела.
– Козенца так не считает. Все лекари пришли к мнению, что это трехдневная лихорадка. Лето выдалось скверное. Беда в том, что Чезаре запер всех во дворце, в своей собственной спальне, и потому, как пишет Козенца, некому сделать официального объявления. В общем, сплетникам полное раздолье.
– В таком случае Чезаре потерял нюх, – заявила Анджела.
Кардинал Козенца был надежный осведомитель, старый и верный друг семьи.
– Но он еще может поправиться. Многие выздоравливают после трехдневной лихорадки, а он молод и силен.
– Знаешь, Виоланта, если бы твоя любовь была лекарством, он бы уже поправился. – Анджела хохотнула и сжала мне руку, но Ипполито по-прежнему был мрачен и задумчив. Женские сердца явно не занимали его мыслей.
– Кто здесь? – спросила Анджела, стараясь говорить спокойно, пока мы поднимались по широким ступеням на первый этаж под арку, обвитую пыльной бугенвиллеей.
– Джулио сейчас в Бельригуардо, с нашим отцом. Альфонсо и Ферранте там же. Я тут лишь потому, что должен был сообщить новость о ее отце. Раз я семейный священник, то лучше всего смогу ее утешить – так они решили.
– Ну и что, утешил? – усмехнулась Анджела.
– Сама увидишь.
Он остановился перед закрытой дверью и постучал. Мы ждали. Он постучал еще раз, более настойчиво. Дверь приоткрылась, из тени возникло изможденное лицо далматинки.
– Скажи своей госпоже, что прибыли ее кузина и монна Виоланта, – произнес Ипполито, выговаривая каждое слово громко и четко, словно это могло помочь делу.
Неспособность далматинки понимать по-итальянски переросла, по-моему, в акт протеста, нарочитое отрицание рабского ошейника, не лишившего ее твердого намерения вернуться домой. Лицо исчезло – желтую луну словно поглотило облако. Ипполито распахнул дверь и отошел в сторону, пропуская нас вперед.
