Но я решил зависнуть еще ненадолго, поэтому добрел до кухни и взял из холодильника еще пива, надеясь, что никто меня не засечет, не разорется и не потребует заплатить.
А когда вернулся на старое место у стены, Лили тоже вернулась.
– Привет, – сказала она, – а я гадала, где ты.
Я показал на пиво.
– Допивай, – велела Лили.
– Зачем?
– Тут тухло, – брякнула она, нисколько не заботясь, что кто-нибудь может услышать. – Пойдем отсюда.
Мы по очереди пили из банки, пока та не опустела, а потом вышли из дома. Я воображал, что все смотрят, как мы удаляемся. Может, потом обо мне даже пойдут слухи – заманчивая перспектива для парня, которого во всей школе никто не замечает.
Когда мы свернули в переулок, Лили взяла меня за руку. Как себя вести, я не знал, но без единого вопроса пошел за ней в лесистый пятачок неподалеку. Там мы уселись на поваленный ствол.
– Холодает что-то, – сказала она и прильнула ко мне. Я обнял ее одной рукой. – А ты неразговорчивый, – добавила Лили.
Я не ответил, только пожал плечами.
– Ну вот видишь! – Она с улыбкой подтолкнула меня локтем.
И мы без дальнейших прелюдий принялись целоваться. Я не пытался остановить Лили, когда она расстегнула ширинку моих брюк и сунула туда руку. Слов у меня не было, к тому же я все равно не понимал, хочу ли ее останавливать. Минута, и ее шорты упали на землю, а сама Лили оказалась верхом на мне. Чтобы все не завершилось в тот же миг, пришлось вскоре сдвинуть ее пониже и сбавить темп. Благодаря этим усилиям я смог продержаться еще минуты две, прежде чем мы кончили. А потом просто растянулись рядом на земле.
– Хорошо было, – шепнула Лили.
– Ага, – согласился я, чтобы сказать хоть что-то.
В то лето я томился по Лили каждый божий день и сканировал взглядом улицы, стоило только выйти в город. Когда родители увозили меня вместе со всей церковной общиной на трехдневные вылазки на природу, я то и дело звонил домой на случай, если Лили оставила сообщение. И без конца размышлял, не позвонить ли ей, то убеждая себя, что она не станет со мной разговаривать, то свято веря, будто она только и ждет, чтобы я сделал шаг навстречу. А потом наступил август, и она постучалась в мою входную дверь. Увидев Лили, я не смог сдержать улыбку.
– Привет.
– Привет. Ты один?
– Да. Мама с папой в церкви.
– И больше дома никого нет?
– Никого.
– Можно зайти?
Я открыл дверь. Лили вошла, остановилась посреди гостиной и повернулась ко мне лицом.
– Я беременна.
Слова мигом застряли в пересохшем горле, а в животе вспух тугой комок страха и тоски. Я до сих пор ощущаю эхо тех чувств. Порой они прокрадываются в мои сны, и я просыпаюсь, разбуженный отголосками паники, которая накатила на меня тогда.
Когда ко мне наконец вернулся дар речи, я по два раза задал Лили каждый из вопросов: был ли у нее секс с другим («Нет! Я тебе не шлюха какая-нибудь, просто выпила слишком много! Ты тоже виноват!») и уверена ли она («Кузина купила мне два теста на беременность, и оба положительные»).
– И что мы будем делать?
– Кузина обещала дать мне свои документы. И вызвалась отвезти в Филли[1] на аборт.
– Ясно. Ага. Ладно. Хорошо, – забормотал я, вцепляясь в ее ответ, как в спасательный круг. Авось удастся спасти положение, не впутывая моих родителей.
– Это дорого, – сообщила Лили.
– Сколько?
– Кузина возьмет отгул на два дня. Потом еще поездка в Филли. Мы решили наврать моей маме, что едем на концерт и собираемся переночевать в отеле. И, сам понимаешь, доктору заплатить придется. Кузина прикинула, надо около тысячи. На все про все.
– У тебя столько есть?
– Разве что баксов шестьдесят. Поэтому я и пришла. Были бы бабки, уже поехала бы. А у тебя сколько?
Баланс моего банковского счета только-только перевалил за сотню долларов.
– Когда ты собираешься в Филли?
– Если добуду нужную сумму, то на следующей неделе. А если нет… ну, не знаю.
– Деньги я достану, – пообещал я. – Записывайся к врачу.
Следующие несколько дней я провел в терзаниях, до глубокой ночи изыскивая способы добыть тысячу долларов, но ни у одной из моих идей не было шансов воплотиться в реальность. К среде я пришел в отчаяние. Единственным вариантом осталась кража, которую изначально я отмел. Продать церковную утварь вряд ли удалось бы, и мне подумалось про обручальное кольцо матери.
Она хранила его в деревянной шкатулке на туалетном столике.
И я взял кольцо, обещая себе, что скоро верну его, хотя у меня не было конкретного плана, как это провернуть. Потом я позаимствовал отцовскую машину и проехал сорок миль до Харрисбурга, где владелец тамошнего ломбарда предложил мне триста долларов. Я забрал кольцо и повернулся, чтобы уйти.
– Погоди, – окликнул меня скупщик, – сколько тебе надо?
– Тысячу.
Он фыркнул.
Я потянулся рукой к двери.
– Могу дать семьсот пятьдесят, – предложил хозяин ломбарда.
Я мотнул головой.
– Ладно, возвращайся, – вздохнул он, когда моя ладонь легла на дверную ручку.
Через неделю Лили съездила в Филадельфию и вернулась. Когда я позвонил, она сказала:
– Да, дело сделано. – А еще через три фразы бросила: – Не звони мне больше, ладно?
