– Будь поосторожнее. И сам проверяй машину перед каждым вылетом. Не хотелось бы, чтобы "Форсаж" потерял еще одного пилота.
– Пан Тадеуш... Можно еще вопрос?
– Давай.
– Все-таки... как вы летаете?
Он нахмурился, а потом вдруг расхохотался.
– Как, как! По приборам.
– Что он тебе сказал? - спросила Янка, когда я ее нагнал.
– Так... - рассеянно проговорил я. - Доброе напутствие... Интересно, что он тут написал? Я в польском, как в китайской грамоте.
– Дай-ка... - Янка отобрала у меня летную книжку, и вдруг рассмеялась.
– Ты чего?
– Ну-ну! - она дернула меня за рукав. - Перевести?
– Еще бы!
– "Научившись летать, научись заодно и плавать. Кавински."
– Особо не дергайся, - напутствовал меня Петрович. - И не суетись - у нас несколько баллов в запасе. Дави на технику. Схлопочешь пару штрафных ну и Бог бы с ними, главное, не увлекайся дешевыми эффектами. Все равно не поверят.
Мы шагали к полосе. Мой "Скат" уже выкатили на рулежку, и теперь вокруг слонялся Генка, придирчиво заглядывая в каждую дырку. Чуть поодаль я заметил тоненькую фигурку Янки.
И еще мне показалось, что на трибуне, рядом с Гарковеном мелькнуло лицо Кавински.
– После нас еще чехи и финны, - сказал Петрович, подавая мне шлем, когда я разместился в кабине. - Так что особо не трясись...
...Трястись я начал вскоре после отрыва. Вчера мы успели-таки сделать два тренировочных полета, к тому же я основательно попотел на тренажере. "Скат" вел себя великолепно, и я даже подумал, что не так страшен черт, как его малюют.
Чертовщина началась, едва я вывел машину на исходную. "Скат" вдруг затрясся, как паралитик, и я с трудом удержал его на курсе. Потом тряска вдруг прекратилась, но едва я начал первый элемент, моя птичка словно взбесилась. Петрович что-то орал мне с земли, я не слышал - все силы уходили на то, чтобы совладать с обезумевшей машиной. Если гремлины все-таки существуют, то один из них точно избрал местом жительства мой "Скат" - машина вела себя как вполне самостоятельное существо, к тому же с суицидальными наклонностями.
Под занавес сошел с ума альтиметр, и когда я, взмокший и чудом не поседевший, ухитрился-таки довольно жестко шлепнуться на полосу, едва не погнув стойки шасси, мысленно моя душа уже пребывала рядом с Ленкой.
– Ты что? - подбежавший первым Петрович откинул фонарь, до пояса перевалился в кабину. Он был бледен, как полотно. - Перенервничал?
Дрожащими руками я стянул шлем.
– Не знаю... Фигня какая-то... Не могу справиться с машиной...
– Юрка! Живой? - встрепанная Янка показалась с другой стороны.
– Вроде бы... - пробормотал я. - Я совсем седой, а?
– Вылезай, - Петрович выдернул меня из кресла. - Гена, отгони машину с полосы.
– Но...
– Все, хватит. Я снимаю команду с зачета.
– Нет! - дружно вырвалось у нас с Янкой.
– Да, - сказал Петрович сухо. - На этот раз я согласен с Гарковеном. Мы не имеем права больше рисковать. Не хватало нам еще одного трупа в этом сезоне!
Разбитый и опустошенный, я вывалился из кабины и зашагал к палаткам, забыв отметиться в полетном журнале.
Море без всплеска глотало мелкую гальку. Я в который раз зачерпнул полную ладонь гладко облизанных водой камешков, один за другим отправил в волны.
Солнце падало за горизонт, где-то в лагере орал магнитофон - чехи обскакали-таки нас в таблице, и теперь шумно отмечали событие. На душе было погано.
Я услышал приближающиеся шаги, и увидел бредущий ко мне вдоль берега силуэт.
– Юра... - Ева подошла, опустилась рядом на корточки.
– Со мной все в порядке, - сказал я.
Некоторое время мы молча смотрели, как тонет солнце.
– Ты просто перенервничал, Юра, - сказала наконец она. - Такое бывает, я знаю.
– Странно, - меня захлестнула волна аппатии. - По-моему, я никогда еще не чувствовал такого подъема, как этим утром.
– Это был стресс. Ответственность, перевозбуждение - вот тебя и шарахнуло. Бывает.
– Вот и Славка сказал - бывает. И Петрович. И все наши... Только вот альтиметр на полосе показывал десятиметровую отметку.
– Гена перебрал машину. Все системы в порядке.
– Значит, у меня завелись галлюцинации. Это такие вредные зверьки, вроде гремлинов, только в голове.
– Гремлинов?
– Да. Знаешь, такие злобные маленькие твари, паразитируют в механизмах. На них американские летчики во вторую мировую списывали все неполадки.
Она задумалась.
– Очень удобно. А зачем гремлины портят машины?
– А черт их знает. Может, у луддитов заразились. Или питаются металлом.
– И сначала они перегрызли шланг у Ленки, а потом свели с ума твой альтиметр.
Мне вдруг сало стыдно. Я почти ненавидел себя.
– Брось, Ева. Просто я перенервничал, у меня навязчивые галлюцинации и жуткий треммор. Во! - я протянул руку. Пальцы не дрожали.
Я поднялся, и шагнул к откосу.
– Не знаю, - задумчиво проговорила Ева мне вслед. - Я уверена только в одном: шланг у Лены был совсем новый.
