– Я не смогла… – Даже на пороге смерти у нее были удивительной синевы глаза.
– Вы смогли.
Серебро ошейника неприятно холодило ладонь. От него хотелось избавиться как можно скорее. Отдать эту ношу той, кому она по силам.
– Я пришел, чтобы вернуть долг. Я принес вам вот это.
– Обещай! – Она поймала его за рукав, сжала с невероятной силой. В глазах ее полыхал синий огонь. – Обещай мне!
– Обещаю. – Обещание далось легко. Может быть, с ним появится новый смысл в его новой то ли жизни, то ли не-жизни.
– Хорошо. – Она улыбнулась, отпустила его руку, приняла ошейник, а потом сказала чужим, нечеловеческим каким-то голосом: – Иди ко мне! Я жду!
Он не знал, кого она зовет и кого ждет. Он не боялся, но все равно отступил в туман. Просто, чтобы не мешать.
…Сначала это были кости. Ребра, хребет, хвост, череп, еще один, и еще один… Кости поднимались из земли на поверхность, собирались в трехглавый скелет, обрастали плотью и черной, как сама ночь шерстью. Полыхнули красным три пары глаз. Оскалились сразу три пасти. И сразу три песьи головы поднырнули под слабеющую женскую ладонь в поисках хозяйской ласки. Серебряный ошейник защелкнулся на мощной шее. Ладонь погладила сначала одну голову, потом вторую, легким движением коснулась третьей. Эта третья так и не обросла плотью. Эта третья так и осталась черепом с полыхающим в мертвых глазницах красным огнем.
А женщина уже шептала что-то своему не живому и не мертвому зверю. Голос ее звучал едва различимо, но зверь все слышал и все понимал. Одна из голов обернулась, посмотрела внимательно, запоминая.
Теперь он свой, он в коротком списке тех, кого нельзя обижать. Может быть, он даже в списке тех, кого нужно защищать. Любой ценой. С недавних пор он начал понимать и о себе, и о мире много больше, чем раньше.
Было ли ему больно от этих новообретенных знаний? Еще как! Было ли ему интересно? Еще как!
К темному псу, наполовину мертвому, наполовину живому, он подходил без опаски. И даже коснулся пальцами жесткой, как проволока, шерсти.
– Он тебя не тронет.
– Я знаю.
– Я ведь не сдержала данное тебе обещание, Гриня. И тебе не помогла, и Митю не спасла…
– Вы сдержали обещание, тетя Оля. Митяй в безопасности. – Он встал на колени перед умирающей, а темный пес лег рядом, уткнулся одной головой в ее раскрытую ладонь, а второй – ему в плечо. Третья голова следила за парком мертвыми пустыми глазницами.
– В безопасности… – Из побелевших губ вместе с облачком пара вырвался вздох облегчения. – А ты? Как ты теперь без меня, Гринечка?
– Как-нибудь, тетя Оля. – Он улыбнулся. – Я же фартовый! Мне жизнь менять не впервой.
Или уже не-жизнь, подумалось с легкой горечью.
– Все будет хорошо, обещаю! – добавил он с привычной веселостью. – Я как-нибудь разберусь, что я за зверь теперь такой. Вот детишек вызволю и разберусь.
– Вызволишь, Гринечка? – Она тоже улыбалась. Давно ему так хорошо не улыбались. Аж сердце защемило.
– Обещаю, тетя Оля. Сделаю все в лучшем виде. Как зверюшку-то вашу звать?
– Не знаю, – она попыталась пожать плечами, но не смогла.
– Ладно, разберемся. – Он погладил ее по голове, словно она была маленькой, а он был старым и умудренным опытом. – Как вы, тетя Оля?
Не нужно было спрашивать. И так ведь все видно…
– Я хорошо, Гриня. Теперь уже точно хорошо. Ты только не бросай их.
– Да куда уж мне теперь после такого-то. Да еще и с таким помощником! – Он посмотрел на трехглавого пса.
– Прощай, Гринечка.
– Прощайте, тетя Оля. Зосе моей там привет передавайте, если что…
Она умерла на вот этом его «если что». И смерть ее он почувствовал как свою собственную. Сделалось больно, а сердце не билось, кажется, целую вечность. Впрочем, теперь оно и без того билось редко. Чего уж там…
Григорий осторожно прикрыл незрячие синие глаза, попробовал было перекреститься, но не стал. Не ясно ж еще доподлинно, что он теперь такое, и имеет ли право… А потом встал с колен, снова посмотрел на пса, сказал:
– Ну что, Горыныч, пойдем спасать детишек…
