Крестный ход быстро пошёл по дорожке вокруг церкви; звук колокола, пение, мерцание свечек — всё это настраивало на праздничный лад, подготавливало к тому, что, обойдя крёстным ходом церковь и собравшись потом у закрытых дверей, люди наконец услышат: «Христос воскресе из мертвых, смертью смерть поправ…»
Шажков ловил-ловил ощущение пасхальной благодати, но в этот раз жар-птица улетела, оставив в руке лишь одно перо благодатных старых воспоминаний.
— Испортили праздник, — то и дело возвращался Валентин к своей болячке и, не дожидаясь отклика с периферии сознания, наконец сам сказал себе: «Хватит ныть».
— Христос воскресе! — услышал он радостный голос Окладниковой.
— Воистину! — Шажков сгрёб Лену в охапку и трижды поцеловал.
— Останемся? — спросила Окладникова, улыбаясь и поправляя платок.
Шажков посмотрел в её сияющие глаза, улыбнулся и сказал (услышав себя как бы со стороны): «Я хочу уйти».
— Со мной или сам?
— Был бы счастлив с тобой. Но тогда ты не причастишься?
— После причащусь. Пасха ведь сорок дней длится. Захочешь — с тобой вместе причастимся.
— Подумаю ещё.
Прихожане постепенно все зашли в храм, а Шажков и Окладникова остались стоять снаружи. Они смотрели, как из машины с мигалкой на крыше вылезает зевающий милиционер, щёлкая пустой зажигалкой.
— Я приглашаю вас… тебя… на праздничный ужин, — загадочно произнесла Лена, и Шажков почувствовал, как она волнуется.
— Леночка, я с удовольствием, — ответил он просто, и возникшее было напряжение исчезло.
— Поехали?
— Поехали.
Они почти синхронно повернулись лицом к дверям храма и перекрестились. Милиционер, хотевший, наверное, прикурить, тактично отвернулся, как будто Лена с Валей не крестились, а обжимались на скамейке.
— Ему приказано не мешать чумному народу реализовывать духовные потребности.
— Знаешь, как тяжело ему не спать, не веря?
— Я себе представляю…
Так, балагуря, они сели в машину и проехали триста метров, отделявшие их от «дома-корабля», где Лена уже несколько лет, сначала с подругой, а потом сама, снимала маленькую двухкомнатную квартиру на втором этаже.
— Пойдем пешком, — сказала Лена и стала быстро подниматься по ступеням. Лестничная клетка была освещена столь ярко, что казалась обнажённой, выставившей напоказ все свои трещины и потёртости.
— А у нас в парадной темно, — прокомментировал Шажков.
— У нас тоже было темно, — ответила Окладникова и добавила после паузы: — Это я ввинтила новые лампочки… к Пасхе.
— Сколько ватт? — поинтересовался Валентин.
— По сто пятьдесят. Я думала, мало будет… В конце концов, мы на севере живём, нам всем света не хватает.
— Темнота — друг молодёжи.
— Но не на лестнице же!
Валентин засмеялся, Окладникова тоже.
Лена открыла по очереди два замка, которые отмыкались с приятными мягкими щелчками, толкнула тяжёлую дверь, и они вошли в маленькую прихожую, освещённую рассеянным светом, исходившим от подвесного потолка. Напротив двери прямо на полу стояло большое, в человеческий рост, зеркало в классической раме тёмного дерева, прислонённое к стене.
— Ого, — удивился Валентин, — никак из Эрмитажа?
— Это папины друзья смастерили мне на день рождения. Привезти — привезли, а повесить не успели.
— То есть ты по утрам любуешься собой в огромном зеркале?
— Ничего я не любуюсь, особенно по утрам. Тобой вот буду любоваться.
— Только не по утрам, умоляю!
— Сейчас буду любоваться.
Лена проскользнула в комнату и включила бра.
— Можно и без зеркала любоваться, — Шажков поймал её сзади за плечи, лёгким движением развернул и поцеловал. В груди у Вали что-то ёкнуло, и елеем разлилась давно позабытая нежность. Он явственно почувствовал, как прямо здесь и сейчас в нём пробуждается новый Шажков: несущий ответственность — за себя, за Лену Окладникову, за весь мир. Лена, скрывая быстрое дыхание, прошептала: «Раздевайся, Валя. Мы дома. У нас праздник».
Пока она хозяйничала на кухне, Шажков, устроившись на низкой тахте, с интересом осмотрелся. Напротив тахты — тумба с большим телевизором. Рядом — письменный стол, а на нём знакомый ноутбук, несколько раскидистых тропических растений в керамических горшках на подставке у окна. Дверь в смежную комнату, судя по всему, заперта. Там, скорее всего, вещи хозяев.
— Что будем пить? Шампанское? — спросила Лена, подкатывая к тахте сервировочный столик, в центре которого расположилась круглая приплюснутая пасха с воткнутой свечой, рядом — высокий кулич, а вокруг — блюдца с закуской.
— Шампанское обязательно. А крепкие ты не пьёшь?
— Пью коньяк.
Шажкова как током пронзило: «Коньяк в машине забыл!»
Окладникова уговаривала: «Не ходи» — но Валентин настоял и стал надевать пальто.
— Хорошо, а я тогда пока душ приму. На ключи, — Лена положила Вале на ладонь тяжёлую связку и со словами «я быстро» скрылась в ванной.
