Гретель и тьма полностью

– Мы говорили с вами о том, чтобы стать не просто друзьями. Понимаете? – Ее легкий кивок взбодрил его. – Сможете вы научиться любить меня? Сможете ли жить со мной как дорогая мне спутница жизни?

Лили покачала головой и высвободила руку.

– Этому никогда не бывать.

От такого прямого отказа сердце у него рухнуло. Солнце исчезло, и комната стала серой и безвидной, как жизнь без Лили.

– Молю вас, подумайте. – Йозеф бросился на колени. – Смотрите, какого раба делает из меня ваша красота, моя дорогая. Я лишь прошу позволить мне заботиться о вас. Мой брак – притворство. Моя жизнь до вас была пуста. Я человек небедный. Я смогу вас щедро обеспечивать. – Он вцепился в подол ее халата. – Я дам вам – если вы однажды ответите мне на чувства…

– Но мне ничего не нужно.

– Не говорите так. – Йозеф вскинул руки к ней на бедра и заплакал. – Я сниму изящную квартиру в лучшей части города. Мы наполним ее модной мебелью, изящными одеждами, украшениями, мехами… всем, чего желают молодые женщины. Я лишь прошу вас подумать. Я буду ждать ответа.

– Мой ответ не переменится. Пожалуйста, встаньте.

Он поглядел на нее.

– Не подумал бы, что вы так жестоки. – Йозеф неловко поднялся, держась за кровать. – Беньямин? Вы с ним… – Он подавился вопросом. Отвернулся, промокая глаза, а затем вскинулся и резко спросил: – Беньямин говорит вам, какая вы красивая?

– Беньямин никогда не видел меня красивой.

– Тогда другие мужчины…

– А им-то что? Вы видели полицейских. – Она помахала рукой у себя перед лицом. – Они видят одно лишь безумие. То же и с другими мужчинами. Они замечают мое состояние, а не меня.

– А есть, значит, и другие мужчины? – Как ни странно, надежда его воскресла, когда она не стала этого отрицать. Он решительно приблизился. – Разве не предпочтете вы одного мужчину, который любит и ценит вас, многим, кто не любит и не ценит?

– Вы мертвы, – сказала Лили.

Он сглотнул.

– Старше вас – быть может, однако…

– Нет. – Она глянула в окно, где скопища бабочек рисовали переменчивый узор теней, похожий на только что раскрывшуюся на подоконнике листву. – Вы мертвы.

– Подумайте хорошенько, Лили. Как я уже сказал, вы ни в чем не будете нуждаться. Я выделю вам часть своего состояния, его хватит до конца дней ваших, если я… если мы безвременно расстанемся. – И вновь он черпал силы из воспоминания о широком проливе лет между своими родителями. – Могу ли я что-то сказать или сделать, чтобы вы передумали, Лили?

Вместо ответа она двинулась к бабочкам. Они витали над ней, как цветочные лепестки, цеплялись за волосы, за плечи. Наполняли ее сложенные чашечкой ладони.

– Все, что угодно, – сказал Йозеф, глядя, как она превращается в другую богиню – Флору, воплощение весенних цветов, юности и красоты; две последние могли бы опосредованно вновь стать его.

– Отвезите меня в Линц.

От изумления он разинул рот.

– В Линц! – Почему в Линц? Был ли это наконец намек на происхождение Лили? – Разумеется, моя дорогая. Если вам так угодно, мы поедем в ту же минуту, как Беньямин оправится до той степени, чтобы оставлять его на Гудрун. Дитя мое милое, я вас отвезу куда угодно – в Париж, Флоренцию, Венецию, Рим, Лондон… – Он умолк, едва дыша, не в силах поверить, что она соглашается. – Но скажите же мне, зачем вам в Линц?

– Там прекрасные альпийские виды.

– Дражайшая Лили, мы поедем в Швейцарию, если вам хочется гор… – Йозеф широко раскинул руки.

– Нужно в Линц, – настаивала она, ловко избегая его объятий. – Там все началось. Чудовище будет уже слишком взрослым, когда прибудет в Вену. Отвезите меня в Линц, и я пригляжу за тем, чтобы все кончилось, не начавшись.

После обеда состояние Беньямина ухудшилось. Внутренние повреждения явно оказались серьезнее предполагаемого: у него развился жар, он метался и бредил. Гудрун, поджав губы, варила травы и совала амулеты причудливой формы ему под подушку. Йозеф, вне себя от нетерпения, выслал Лили прочь, объявив, что это может быть заразно, и теперь вышагивал по кабинету, стараясь не встречаться взглядами с экономкой.

– Печь, – выкрикивал Беньямин. – Я горю в ней. Выпустите меня.

– Нужно вызвать его родителей, – настаивала Гудрун, пока они промокали горячечное тело юноши губками с прохладной водой. – Попомните мои слова, ночью он нас покинет.

– Все еще есть надежда, – возражал Йозеф, приходя в ужас от мысли о приезде семьи Беньямина. – Не хочу я, чтобы они видели сына в таком состоянии.

– Да уж всяко им лучше проститься с ним живым, а не мертвым.

– Пряничная крыша, – стенал Беньямин. – Отломите кусок.

– Еще льда, – проговорил Йозеф. – Подождем. Жар может скоро спасть.

Гудрун сжала губы.

– Хорошо.

Йозеф вернулся к кровати и увидел, что здоровый глаз у Беньямина открыт, зрачок движется, словно наблюдает за чем-то плавающим по комнате, но незримым для Йозефа. Растрескавшиеся распухшие губы юноши разомкнулись.

– Безумие. Кончено. Цветы. Сказка.