Гретель и тьма полностью

Когда несварение несколько успокоилось, он отправился искать Лили, но обнаружил только Гудрун, перебирающую горы старых газет, – она клеила вырезки в массивный альбом, последний том из нескольких. Это развлечение занимало ее, сколько он ее помнил, а ее эклектичные вкусы уже стали тихим семейным анекдотом. Страницы, вырезанные из старых рассказов в картинках, боролись за место с религиозными текстами, с Partezettel – ничто не может сравниться в очаровании с полными обожания некрологами ненавидимых усопших, – а также с кричаще оформленными пакетиками из-под семян, кои перемежались фигурно вырезанными херувимами, букетиками цветов и девизами, сентиментальными девочками в обнимку со спаниелями или мальчиками с волчками или обручами. Обретались тут и многие рисунки детей Йозефа – столь невинно точные: вот уютно располневшая Матильда; его бывший протеже, Зигмунд Фрейд, едва различимый в сигарном дыму, а вот и бедный Großvater[67], мучительно похожий на крокетные воротца. Нашелся даже рисунок его самого: они идут с добрым другом Эрнстом Махом³⁷, своими выдающимися бородами вперед, и машут руками, обсуждая какой-то путаный философский вопрос связи равновесия в обществе в целом и у отдельных индивидов, по их независимым открытиям, на примере жидкости в сообщающихся сосудах. Йозеф хорошо помнил тот вечер. И Дора, несомненно, тоже – она подошла слишком близко к рою свирепых пчел. Бедная девочка, хотя следом за одной пыткой подоспела вторая: ядовитые жала извлекали несколько часов, и лишь после этого отравление прекратилось; Дора терпела до последнего – не издала за все время ни звука.

Йозеф вытянул шею посмотреть на разворот альбома: реклама – какая-то хваленая безделица для полировки мебели, на вырезке две опрятные служанки натирали лицо сияющей полной луне – почти заслоняла собой листовку, приглашающую на пятую выставку «Венского Сецессиона». Напротив располагалась вырезка с историей про Макса и Морица в картинках, творенье Вильгельма Буша³⁸, чей интеллект, по мнению Йозефа, жестоко недооценивали, хотя его остроты быстро становились пословицами. Ах эта мудрость придворного шута. «Vater warden ist nicht schwer, Vater sein dagegen sehr, – язвил Буш. – Чтоб стать отцом, не надо быть молодцом, а вот быть им – трудности налицо».

Все это, впрочем, принесло Йозефу некоторое облегчение, поскольку главный интерес Гудрун заключался в собирании жутких сообщений в прессе, мерзких слухов о Люгеровых войсках «амазонок» – так называемом гареме его сторонниц, об интригах, двоеженствах, скандалах, убийствах, грубых ограблениях, изнасилованиях, драках и поножовщинах в деталях столь зверских, что Матильда некогда запретила детям листать этот альбом.

– Вы, как я погляжу, по-прежнему следите за барометром, – сказал он с улыбкой.

Гудрун перестала тасовать свои находки и глянула на Йозефа.

– Можете смеяться, герр доктор, но эти страницы – богатый источник данных о температуре в Вене. И она бурлит, скажу я вам. Вскипает. Небеса всем нам в помощь, чтоб не закипело по полной.

– И впрямь, – сказал Йозеф, сменив улыбку на нечто похожее, он надеялся, на выражение серьезнейшего интереса. Гудрун перелистнула несколько страниц назад.

– Вот, допустим, эта несчастная, Мари Киндль, которая себя убила…

– А, да, в прошлом году, повесилась в окне кабинки «Райзенрад». Ужасный поступок – там, где гуляет столько молодых семей…

Заметив, как нахмурилась Гудрун, он умолк.

– Фрау Киндль совершила самоубийство, повесившись на чертовом колесе, чтобы привлечь внимание к глубине нищеты своей семьи, герр доктор. Это жест отчаяния, и с этим вы, я уверена, согласитесь. В этом городе богатые богатеют, бедные беднеют. Некоторые могут себе позволить кататься на каруселях, а другим не хватает хлеба детям в рот положить. Ничего хорошего из этого не выйдет.

– Разумеется, – отозвался Йозеф с беспокойством. – Но все же в Вене существуют различные попечительские общества…

– Вскипает, говорю вам, и огонь постоянно поддерживают. Если произойдет то, чего некоторые из нас боятся, тогда и самые почтенные дома вроде нашего не избегут последствий. Особенно теперь, когда мы уж открыли дверь беде. – Она понизила голос: – Я видела мужчин, ошивающихся без дела прямо на этой улице. Да-да. На углу последние сутки стоит мужчина и следит за этим домом. Клянусь, кто-то шел за мной до рынка. А прошлой ночью я обнаружила кое-кого у боковой двери. Взяла кочергу и пошла его выпроводить – Беньямина-то не сыщешь, когда он нужен, как обычно, – так этот субчик сделал вид, что он от дождя прячется. Чепуха, конечно: взрослый детина, а боится легкого ливня. Уверена, у него что-то другое на уме было. – Гудрун умолкла, скривив в отвращении рот. – Может, это из бывших… знакомых Лили.

Йозеф от ее едкого тона поморщился.

– А где Лили?

– Собирает фасоль. У нее это выходит в три раза дольше, чем у любого нормального человека. Будь она моей служанкой на кухне…

Йозеф насупился.

– Лили – не служанка.

Гудрун воздвиглась на ноги.