– Именно так, – мягко отозвался Йозеф. Повисла столь долгая тишина, что он почувствовал необходимость ее заполнить. – Я часто размышляю о том, что женщинам в этом смысле не повезло: они умирают дважды. Первый раз – когда их покидает обаяние юности и их перестают желать, а затем – когда наступает подлинная смерть. Между ними – особое время: для некоторых, кому больше повезло, оно наполнено семейным теплом, но зачастую, попросту из-за личных странностей, когда этого тепла нет, такие женщины остаются одни… вот. – Никто не отозвался. Йозефа вдруг осенило, что наступившее одиночество может и не означать для женщины несчастья, а, напротив, стать временем великого освобождения – если такой дар ей по силам принять. Он подумал, каково это – когда тебя судят по физическим проявлениям, желают лишь из-за внешности, а затем, по прошествии времени, – уже нет. Подумал об одиночестве Берты. Подергал себя за бороду.
– Три раза. – Голосок был такой тихий и возник из такой пропасти молчания, что Йозефу потребовался миг, чтобы понять: это заговорила Лили.
– Что-что, дорогая моя?
Она вскинула взгляд.
– Есть еще одна смерть – как матери, когда умирает ребенок.
–
– Если, – отозвалась эхом Лили, – и когда. – Она легко сдула с руки бабочку, и та упорхнула.
– Очень точно, – сказал Кирхманн и энергично закивал. – Истинная правда.
– Вообразите, каково женщинам с большими семьями, – прошептала Лили. – Смерть за смертью, смерть за смертью. – Она поникла головой. – Нет конца умиранию. Вот почему столько цветов.
– Хорошо, Лили, – поспешно проговорил Йозеф. Он глянул на остальных. – Господа, как видите, разговор о смерти растревожил мою пациентку. Если мы все обсудили, я бы просил нас извинить.
– Минуточку, – сказал Брюнн. – Откуда вы сами? – спросил он у Лили. – Где вы живете?
Лили наморщила лоб.
– Я в Германии.
Брюнн нахмурился.
– Здесь Вена.
– Вена – в Германии, – сказала Лили, не глядя на него.
– Нет-нет, дорогая моя, – вмешался Кирхманн ласково. – Она в Австрии.
– Но Австрия – в Германии, значит, и Вена тоже.
Брюнн хмыкнул и исподтишка помахал ладонью у себя перед носом. Она приметила этот жест, и губы у нее задрожали.
– Может, мы еще где-то.
– Пожалуйста, задавайте остальные вопросы мне, – сурово сказал Йозеф.
– Разумеется. – Кирхманн одарил Брюнна каменным взглядом.
– Надеюсь, я могу рассчитывать на конфиденциальность, господа, – пробормотал Йозеф. – Семья Лили желала бы, чтобы ее лечение оставалось в тайне.
– О, – отозвался Кирхманн, иронично улыбнувшись, – так это секрет. Как и в случае с юной Паппенхайм. – Йозеф упер в него взгляд, и Кирхманн добавил: – Я слежу за такими вещами, герр доктор. Меня всегда увлекали неразберихи ума. В особенности связанные с преступными делами. Большего сказать не могу.
Солнце греет мне спину, а я все натыкаюсь на тень Грет. Она говорит, что вечером будет гроза: все алые бедренцы и синие верески распахнулись посмотреть на здоровенную черную тучу, крадущуюся из-за горизонта. Хочу остановиться и потыкать палкой в муравьев, копошащихся между трещинами в тропинке, но Грет обвязала меня бечевкой вокруг пояса, прицепила ее к своему фартуку, и мне приходится бежать за ней и не отставать. Из-за жары она злая и вредная. От ее шлепка, отвешенного мне сегодня утром за то, что я удрала, по-прежнему жжет ногу.
Мы добираемся до сушильных веревок, и она меня отвязывает и выдает мне
– Стой здесь. Куклу не роняй. Двинешься хоть на дюйм – опять окажешься в погребе, девушка, – слышь меня?
– Смотри. – Мне на руку присела божья коровка. Она разводит и складывает крылышки, а я пытаюсь считать точки.
–
– Какой стишок?
– Ты прекрасно знаешь какой,
– Нет. И вообще, я не хочу, чтобы она улетала.
– А если не улетит, наш дом сгорит, – вон какая гроза идет. Давай стишок. Быстро.
– Теперь гляди, куда она полетит, потому что оттуда придет твой будущий муж.
– Не хочу я никакого дурацкого мужа.
– Все равно какой-нибудь будет, хочешь не хочешь, Криста. Некоторым достается… – Грет вздыхает и берется за папины сорочки. – …а некоторым нет. – Смотрит на меня. – Читай стишок.
Я дую, но божья коровка не летит.
