Умолкаю. Правда ли это? Я предпочитаю в это верить. И так же верю, что невозможно передать такие воспоминания во всей полноте. Когда я вспоминаю свои годы в Равенсбрюке, во мне отзываются все чувства: сокрушительный голод, сладкая тошная вонь горящей плоти на ветру, плач младенцев, который пытаются заглушить несчастные матери, звон в ушах от оплеухи, отвешенной походя, вкус крови во рту, боль в ногах после того, как много часов подряд простоишь под проливным дождем, снегом или жестким августовским солнцем, глухая дрожь глубоко внутри, когда глаза не могут не видеть, боль, потери…
— Бабушка? — Сара склоняется ко мне, и я понимаю, что рухнула в кресло. — Тебе плохо? Позвать папу?
Я качаю головой. Рука Даниила слепо ищет мою — бледная сморщенная морская звезда поверх синевы нашего покрывала. Я берусь за нее и не могу сказать, кому из нас сильнее нужен другой.
— Я собиралась сказать, что другая история, про Лили и Беньямина, та, что сохранила нам жизнь, приведя нас к спасителям, каждый раз волей-неволей немножко меняется. Не суть ее, а подробности… и то,
— Как сказки. Понятно. — Сара кивает, и лицо у нее комически серьезное.
— Я была младше тебя, Сара, когда начала ее выдумывать. С тех пор я узнала столько нового — из жизни, от друзей, по книгам…
Я умолкаю, заслышав далекое эхо голоса Эрики: она яростно настаивает, чтобы я ходила в тайную лагерную школу.
— Книги, — повторяю я, ибо они были мне долгие годы не только утешением, но и дали ключи к пониманию — мыслей и достижений других людей, их надежд и страхов, странностей и слабостей, их грез… их демонов. Дорогой Йозеф, я столько читала о его жизни, что иногда мне кажется — я знаю его лучше, чем он сам. Других — тоже, хотя кое-чьи действия для меня по-прежнему необъяснимы… Я слегка встряхиваюсь, отворачиваясь от этих мрачных воспоминаний, и договариваю со скупой улыбкой: — Я и о себе кое-что поняла! И поэтому истории просто суждено было со временем сделаться длиннее и… сложнее, видимо. При этом части настоящей жизни и моей истории переплелись. Беньямин и Лили прожили счастливую мирную жизнь, у них родился сын, а у него — красавица-дочка. Конечно же, история теперь другая.
— Я ее никогда не слышала. — Сара краснеет. — Ну, кусочками только.
Я вновь улыбаюсь, зная, что она подслушивает за дверью. Это у нас семейное.
— Садись. Твой дедушка наверняка не будет против, если я опять начну сначала. — Делаю глубокий вдох и понимаю: возможно, эта история сейчас будет рассказана в последний раз. — Городок Гмунден, у покойного озера, окруженный высокими горами, был мирным летним курортом, пока однажды утром Матильда не узнала, что здесь в 1626 году некий генерал Паппенхайм жестоко подавил крестьянский бунт. Имя разворошило осиное гнездо обиды. Паппенхайм — еще и фамилия этой непонятной Берты, юной пациентки, с которой возился Йозеф…
