По пути проходили мимо районного военкомата. Из здания в этот момент выходила большая группа людей. Человек двадцать-двадцать пять. Многие из них плакали: жены обнялись с мужьями. В руке нескольких мелькнули похоронки. Мой товарищ сорвался:
– Вы сами бросаете своих детей в жерло огня!
Все посмотрели на него.
– Только вы виноваты, что допустили такое! – он смело шагнул вперед к ним. – Потому что подчинились, потому что сами боитесь!
Мужчины закричали, отпуская своих жён:
– Заткнись, щенок!
– Я тебе сейчас устрою, ублюдок!
Мой товарищ вынул руки из карманов, развел их в стороны, показывая, что не опасен, словно имел дело не с людьми, а с животными, которые могут понимать только так. Действительно, страшен человек в гневе. Ничего человеческого не остается, только животное. Но у них были на то причины.
– Среди них могут быть мои друзья, которых я любил не меньше вашего, – спокойно сказал он. – Мне очень больно оттого, что их больше нет.
Женщины заревели горькими слезами. Мужчины вновь обняли их. Но всё равно злобно смотрели на нас. Мой товарищ кивнул головой, и мы пошли в другую сторону. Про произошедшее говорить не стали.
Гумбольт решил сегодня не приходить в бар. Всё равно он не пьет, и его друзья точно смогут пережить один вечер без него. Он провёл несколько часов в книжном магазине. Смотрел книги, читал, выискивал новинки издательств. В конце концов нашёл то, что бы подошло для неё. Довольный, купил книгу и пошёл в наступающий вечер.
– Америка? Америка хочет нашей смерти? В жопу такое, – ещё трезвый Фиолет, возмущенный очередными политическими заявлениями, сел на табуретку рядом с нами.
– Они тебе еще и не такое скажут, – ответил мой товарищ.
– А вы ударились в политику, мальчики? – игриво спросила девушка-официантка, проходя мимо.
– Тут всё политика, куда не глянь, что не скажи.
– Да, чёрт возьми… – грустно сказал Фиолет и отхлебнул пиво.
– Вообще-то это моё, – сказал интеллигентного вида человек, сидящий рядом.
– Ой… Прошу прощения, – искренне раскаялся наш знакомый. – Я думал, это мои ребята мне вязли.
Интеллигент посмотрел на нас и неожиданно воскликнул:
– Ты?!
– Ну да, это моё любимое место, – ответил мой товарищ. – Господа, знакомьтесь – наш известный Писатель.
– Давненько тебя не видел, думал, что ты отошёл от своих революционных дел.
– Чёрта с два!
– Ответ настоящего мушкетера, – подмигнул Писатель и похлопал Фиолета по плечу:
– За мой счёт, приятель, пей, для единомышленников не жалко.
– Это Фиолет, панк, который занимается непонятно чем, а это мой друг, писатель, – товарищ всегда меня так представлял, и после паузы добавлял. – Пишет тексты для наших песен.
– Приятно, приятно, – с натянутой улыбкой сказал наш собеседник. – Я, пожалуй, вернусь к своему прежнему занятию.
– Валяй.
Писатель отвернулся, разговаривая со своей спутницей. Вскоре они ушли.
– А мы в опере были, – гордо сказал я.
– И чё слушали?
– По-итальянски пели, – с видом лингвиста-эксперта сказал мой товарищ.
– Понятно. Не, я не особо оперу слушал. Только Вагнера люблю. Выделяется он сильно. Какая музыка, какой накал, чёрт бы его побрал! Да вот не особо ставят его у нас: антисемитом был. Кстати, под его увертюру к «Тангейзеру» умирал Бодлер!
– Ух ты! Правда? Надо будет послушать.
Я впервые увидел такой интерес, исходящий от моего товарища, к опере.
– Ну, как умирал… Просил играть ему периодически. А так умирал от сифилиса.
– Позор тому, кто дурно об этом подумает! – воскликнул товарищ.
– Позор!
– Позор!
В тот вечер мы все перебрали. Когда мой товарищ напивается, то иногда начинает говорить о грустных вещах грустными словами:
– Они бояться фразы "Теперь ты свободен", сказанной про человека, который покончил с собой. Они говорят, что это не выход. А в предсмертных записках люди говорят про то, как уходят в новое место, потому что старое их задушило. Люди всегда делают шаг вперёд, чтобы встретится с чем-то новым, чтобы продолжить своё движение. А движение – это свобода. Кому ты веришь? Должен будешь верить живым, потому что сам жив. Им страшно. Потому что ты уйдешь, а они останутся здесь. Ничего не изменится. Только нескольким людям станет ещё больнее без тебя. Сможешь ли ты выдержать слёзы любимой или слёзы матери?
Я предпочитал не отвечать на такие вопросы.
Вечером он вернулся на ту же самую скамейку у канала. Её пришлось подождать, Гумбольт не навещал её вечером, поэтому не знал точное время, когда она обычно должна сюда возвращаться. А вернуться должна. Она была права, у него болела душа. Постоянно вспоминались те сутки, которые он провёл наедине с умирающим собой и природой.
