Я резко оборачиваюсь. Она тянется к подставке телевизора и смотрит на экран, как влюблённый подросток. Моё сердце начинает колотиться в два раза быстрее, ладони вспотевают. Требуется несколько тактов для того, чтобы понять, что на МТВ играет последняя песня «Dirty B.», а не сам мужчина вошёл через дверь.
Я с усилием смеюсь над собой. Чёрт, я вернулась в Шелтон Бэй десять минут назад и уже думаю, что Коннер Бёрк ворвётся в мою дверь, чтобы познакомиться с дочерью, о существовании которой даже не подозревает.
Я запускаю руку в волосы. Чёрт.
Мой живот скручивает от вины, которую я чувствовала последние два с половиной года из-за от того, что держала дочь вдали от него.
Мила визжит, когда лицо Коннера заполняет экран. Он улыбается, напевая что-то через динамики, и дрожь волна за волной проходит по моему телу. Как и всегда. Он жил мечтой, своей мечтой. Я бы никогда не смогла отнять это у него.
Я знаю, что от моего поступка будет только лучше. Убежать в тот же день, когда я увидела маленькую синюю полоску, было как лучшим, так и худшим решением, которое я когда-либо принимала.
Это не оправдывает моих действий, независимо от того, как часто я пыталась себя в этом убедить. А говорила я себе об этом миллион раз, может даже и больше. Но тот факт, что лгала я только одному из них, немного улучшало ситуацию.
Я смотрю, как Мила подтанцовывает под песню. Смотрю на свой секрет, свой дорогой скелет в шкафу, зная, что близится конец. В течение сорока восьми часов о моём возвращении в Шелтон Бэй будут знать все. Сорока восьми часов, если удача будет на моей стороне.
Они узнают, они проследят и они будут говорить. Потому что это маленький город. Здесь каждый знает дела каждого. Не останется и камня на камне, не останется никаких секретов.
Достаточно скоро они узнают. И Коннер тоже узнает. Второго числа «Dirty B.» вернутся в город для перерыва в середине тура. Он узнает.
Я вынимаю ключи из кармана, выключаю телевизор и подхватываю Милу одной рукой:
— Давай, детка. Пройдёмся по магазинам.
Магазин будто смотрит на меня, бросая вызов выбраться из машины. Я смотрю на него в ответ и гадаю, хватит ли мне храбрости, чтобы прямо сейчас взглянуть реальности в лицо.
Я не присутствовала на папиных похоронах, слишком трусливая, чтобы показаться всем на глаза. Поэтому в последнюю минуту просто проскользнула в церковь и спряталась в самом дальнем углу. Смотрела, как его хоронили издалека, как слабачка.
Но я больше не могу убегать.
Вытираю свои потные ладони о бёдра и делаю глубокий вдох. Выходя, я пропускаю волосы сквозь пальцы. Будто импровизированная смена имиджа скроет от других моё лицо.
Мила тянется ко мне, и я, удерживая её на бедре, толкаю дверь машины. Заблокировав её, иду к передней части магазина за тележкой.
Я сажаю Милу на сиденье, потому что мне нужны свободные руки. Не без причины.
Достаточно одного человека, который заметит вас, и вам конец.
И я замечена.
Может, это паранойя. Может, предположение. Или, может быть, это правда, потому что я чувствую вопросительные взгляды, впивающиеся мне в спину. Взгляды, которые хотят убедиться, что я действительно здесь. Что это действительно я, Софи Каллахан, вернулась оттуда, где бы я ни была.
Я сковываюсь в одном из проходов, успокаивающе улыбаясь Миле. Она беззаботно болтает сама с собой, пребывая в блаженном неведении о шёпоте, который, как я знаю, витает вокруг. И хотя сейчас полдень четверга, здесь всё ещё людно.
Впервые в жизни о мне вспыхивает желание поехать в «Уолмарт», а не в этот местный магазин.
Я заполняю корзину предметами первой необходимости. Хлеб, молоко, сыр, любимые чипсы Милы в виде звёзд. Она запускает руку в пакет, но я сразу нежно перехватываю её.
— Не-а, мисси. Когда мы вернёмся.
— Мама! Хочу зёзды! — она пытается дотянуться до чипсов.
— Мила, нет, — я тянусь и хватаю с полки памперсы. В знак протеста она пинает своими маленькими ножками тележку. Это постоянная битва, и я вечный победитель в ней.
— Ну, неужели это давно потерянная Софи Каллахан, — растягивает слова голос позади меня. Голос, который я ненавижу.
Я поворачиваюсь, пряча Милу за своей спиной, и смотрю в лицо Нины Хоукинс. Обесцвеченная блондинка с тонной макияжа и слишком низким вырезом, — она выглядит такой же, какой я её запомнила.
— Нина. Как ты?
Она улыбается, но в её улыбке нет теплоты:
— Нормально. Как твои дела?
— У меня всё хорошо, спасибо, — я выдавливаю улыбку. Мама говорила мне, что девушки с юга всегда вежливы. Особенно, когда хотят выцарапать глаза другой женщине.
С натянутой улыбкой, Нина окидывает меня взглядом.
— Не знала, что теперь ты мама.
Я тянусь назад за рукой Милы.
— Многое изменилось за два года. Не хочу показаться грубой, но ей пора обедать. Пока, Нина.
Сделав несколько шагов, я снова слышу её голос.
— Полагаю, Коннер не знает. По крайней мере, он никогда не упоминал о ней после твоего ухода.
Моё сердце сжимается от её намёка, и я быстро разворачиваюсь. Но моё лицо не выдаёт того, что я чувствую внутри.
— Коннер? Почему он должен знать что-то о ней?
