Если вы думаете, что тишина немая, — вы не знаете тишины. Тот, кто лучше всех остальных звуков слышит ее, знает — она ни секунды не молчит. Вечером она вздыхает устало, готовясь бродить по ночным улицам, освещенным желтыми фонарями, под утро задерживает дыхание — так, что его почти не слышно, — чтобы взорваться криками птиц, перекатами воды и скрипом велосипедных колес. В зной она звенящая, будто струна не торопится отдавать последний звук — и он тает-тает и все никак не растает в раскаленном небе.
Сотни, нет, тысячи видов тишины знает Ринка. У тишины тысячи голосов, тысячи лиц — она может быть мирной и сердитой, угрожающей и боязливой, плачущей и смеющейся. Но никогда, никогда тишина не молчит. Так думала Ринка, вслушиваясь в преддождевую тишину — та клокотала невидимыми еще потоками, шелестела, перекатываясь, опережая дождевые тучи.
Днем на сады обрушился страшный ливень — а все потому, что утром Бабтоня вымыла окна.
— Что за наказание, — пыхтела она, унося с веранды тазик с водой, мочалку и ворох газет, которыми только-только натерла до блеска последнее окно.
Теперь ветер швырял на свежевымытые окна потоки воды, вниз грязными дорожками бежали песчинки, мелкие щепочки и прелые еловые иголки, принесенные дождем бог знает откуда.
В прошлый четверг было то же самое. Никак не удавалось Бабтоне помыть окна.
— Тебя нужно посылать в засушливые страны вместо гуманитарной помощи, — смеялся дед Толик, допивая чай из кружки с нарисованным репейником и щербинкой на ручке, — лечебно-спасительное мытье окон.
А сразу после дождя появилась Женька — выросла в Ринкином лете, будто молодой гриб.
— Пошли к Женьке, — сказал с порога Рудик, так просто и буднично, словно Ринка всегда знала, кто это.
До этого дня Ринка — с самого приезда — отсиживалась на своем участке. Он казался особым, удивительным — и новым — миром: с покосившимся домиком, с таинственным хозяйственным сарайчиком, полным чудных вещей, вроде старого мопеда и витой старинной птичьей клетки, с домиком-кухней — за ней вились темные проходы, всегда сырые и сумрачные, там, знала Ринка, жили огромные жабы.
И вдруг оказалось, что с одной стороны дачного поселка — озеро, узкое, словно большая река. На озере, в Ореховой бухте, стоят на приколе лодочки и даже одна маленькая белая яхта, а в Лосиную запруду из лесу, когда все тихо, выходят лоси с выводком.
Если бежать вверх по улице, упрешься в густой лес.
— За просеками я видел кабана — вот такущего, он задрать меня мог спокойно, — хвастался Рудик.
Еще на просеках — целые зверобойные поляны и огромные малинники.
Прямо у леса и жила Женька.
Рудик по-хозяйски толкнул калитку, взвыл: «Же-ень!» — и прошлепал к крыльцу.
Женька показалась Ринке похожей на птицу — на вечно улыбающуюся птицу. Маленькая, юркая, с длинной толстенной косой. Женька тут же уставилась черными круглыми глазищами на Ринку.
— У вас правда, что ль, чердак, будто в замке? — быстро глянув на Рудика, спросила ее Женька.
Ринке ужасно захотелось понравиться ей и она с готовностью сказала:
— Конечно, ты заходи к нам, когда только захочешь, я тебе покажу.
Женька кивнула — и маленький нос, в профиль похожий на клюв или горбатый мостик, кивнул вместе с ней, совсем по-птичьему.
Женькин участок был совсем другим, не таким, как у Ринки, Рудика или деда Толика: совсем пустым, с огромной кучей белого песка прямо у калитки и длиннющим бревном рядом, оно лежало одним концом на земле, другим — на песочной куче.
По бревну можно ходить, раскинув руки — будто летишь, а Женька показывала на нем пируэты: вмиг взбегала наверх, по круглому наклону, босая, будто приклеиваясь к древесине маленькими пятками, прыгала наверху и безошибочно приземлялась на бревно.
У Ринки так никогда не получалось — и у Рудика тоже, как он ни старался, ни падал и ни пыхтел.
Под крыльцом у Женьки жили ящерицы — тоже такие, каких ни у кого на участке не было: маленькие, совсем черные, смахивающие на змеек, с иссиня-черными, почти масляными, головками. Они выползали днем на ступеньки и, замерев, впитывали в себя полуденное солнце.
На соседнем участке разгуливала Женькина соседка — пенсионерка Ватаулиха, по прозвищу Старуха Ватаулиха. Она целыми днями шастала по улице — смотрела, кто что делает, кто как живет, чтобы потом, ближе к вечеру, ядовито обсуждать соседей с подружкой Эвелиной Ивановной.
И еще на Женькином участке сидел Витька.
В первый раз Ринка его ужас как испугалась.
— М-м-мэ-э, — замычало вдруг что-то из-за спины.
— М-м-мау-у-ма-а, — промычало басом снова.
Кто-то большой и страшный, — подумала тут же Ринка.
— Витька, положи, — ласково сказала Женька и солнечно заулыбалась.
За Ринкиной спиной оказался человек. Странный. Круглый, расплывчатый — не старый и не молодой. Мужчина он или мальчик — сказать было невозможно. В общем, просто Витька.
