— Правильно! Кнопочку нажала! И все! И dolce far niente! [Сладкое безделье (
Счастливый Федька налил себе рюмку, влюбленно поглядел на нее, выпил и сморщился от горького восторга.
— А ты чего приехал? Мать, что ли, нажаловалась? — спросил он, хрустя луком.
— Нет, зачем жаловаться? Я позвонила… Соскучилась… Попросила проведать!
— Смотри, женщина! — Федька по-следовательски нахмурился. — Я измену чую!
— Ладно. Проведал! — Свирельников встал и пошел к двери. В прихожей он тихо и зло спросил мать:
— Ну и что ты меня вызвала? Про кнопки слушать?
— Так ведь это он только сегодня такой. Послезавтра подыхать будет. И про Вальтера несколько раз говорил: поеду и убью.
— Ладно, положим в больницу.
— Теперь без согласия не кладут.
— Знаю. Что-нибудь придумаем… — Он достал кошелек и протянул матери несколько пятисотрублевых бумажек.
— Спасибо, сынок! — благодарно всхлипнула она, и Михаилу Дмитриевичу вдруг показалось, что и вызывали-то его не за брата бороться, а из-за денег.
— Что это вы шепчетесь? — За спиной появился Федька. Мать вздрогнула, побледнела и спрятала деньги под фартук.
— Что ж, я с сыном старшим не могу поговорить? — удивилась она неестественным голосом.
— Говори! Но сначала я спрошу. Майкл, а ты понял, кто этими кнопками владеть будет?
— Евреи, очевидно!
— Молодец, брат! В корень смотришь. Нет, не Народ Книги, а Народ Кнопки. Избранный! — Федька обнял его и обдал острым, свежим водочным духом; Свирельникова, еще не оправившегося после вчерашнего, замутило.
— Деньжат оставь, но так, чтобы она не видела! — шепнул Федька и громко объявил: — Я брата до лифта провожу.
— Я провожу до лифта, — засобиралась мать.
— Нет, я провожу! — вдруг истерично заорал Федька, исказившись судорогой, предвещавшей дальнейшие ужасы запоя.
Около лифта Михаил Дмитриевич сунул брату сотню, мать строго-настрого запрещала давать больше.
— Невысоко ценит предпринимательский класс национальную элиту! — ухмыльнулся тот, разглядывая купюру.
— Загнешься ведь когда-нибудь, элита! — покачал головой Свирельников.
— Загнусь, но не сломаюсь! Грибом не стану!
— Каким еще грибом?
— Который ворует чужой хлорофилл.
— А что ты там про Вальтера мелешь?
— Поеду и убью! А что? Этот мужик из Казани смог!
— Перестань!
— Ладно, не волнуйся! Это я так… Мечтаю! Un desint vires, tame nest laudanda voluntas!
— Утомил ты меня сегодня, полиглот. Переведи!
— Пусть не хватит сил, но само желание похвально!
— Лечить я тебя буду, Федька! По-настоящему.
— Бесполезно, брат! От счастья вылечить невозможно…
Спускаясь в измызганном лифте, Свирельников с горечью думал о Федьке. Совсем плохо, если брат уже допивается до таких мстительных фантазий. Конечно, ни в какую Германию он не поедет и никакого Вальтера, чтобы вернуть сбежавшую жену, не убьет. Но ведь самые чудовищные душегубства начинаются с таких вот кровавых мечтаний. А тут как раз две недели по телевизору дундели про немецкого диспетчера, зарезанного нашим мужиком из Казани, у которого три года назад по вине тупого воздушного стрелочника разбилась вся семья — жена и дети. Этот народный мститель — упертый, видно, мужик: выждал, не остыл, поехал и прирезал…
И тут потливой молнией Михаила Дмитриевича поразила мгновенная догадка. Он вспомнил влажный сумрак леса, наполненный веяньями будущей ночи. Вспомнил корень, неудачно вдавившийся ему прямо под лопатку и оставивший там синяк, о происхождении которого Тоня, когда терла мужу в ванной спину, конечно, не догадалась. И вспомнил Эльвиру, так и не узнавшую, что именно благодаря неудобному корню ей досталось в тот вечер дольше, чем обычно, стонать, метаться и биться над Свирельниковым, точно порванная бурей парусина над челном, ныряющим в волнах любострастия. Но вот наконец Михаил Дмитриевич радостно заухал, и она, вспыхнув от него, заключительно простонала, а затем сразу хрипло рассмеялась. (Эта странная женщина всегда почему-то в завершение смеялась.) Потом она глубоко вздохнула, погладила его по лицу и сказала:
— А ведь он нас убьет, если узнает!
— И закопает в лесу!
— Ты зря смеешься…
Словно в подтверждение сказанного Эльвира мягким и горячим внутренним усилием несколько раз сжала ослабшего, но еще не выпущенного на волю любовника.
Из лесных воспоминаний в реальность его вернул звонок Алипанова.
— Аллеу! В общем, я поговорил с Фетюгиным. Его, конечно, до сих пор трясет от жадности, и он тебя ненавидит, но это не он.
— Почему — меня? Ты же его трамбовал.
— Я орудие. За что меня-то ненавидеть? А вот ты…
— В следующий раз будет вовремя долги отдавать! — разозлился Михаил Дмитриевич.
— Ладно психовать!
