Когда Григорий вместе Юрием Мнишеком выходили из кабинета короля, все придворные встали по бокам, дабы приветствовать его громкими возгласами. Дамы, взяв в руки платочки, махали ими и восклицали: «Виват, царевич Димитрий! Виват, царевич Димитрий!» Проходя мимо склоненных панов, молодой человек больше не чувствовал робости и скованности как прежде, он воспринимал теперь преклонение перед ним как данность. Конечно, теперь он не беглый монах в жалких отрепьях, он – царевич!
Уже который день Борис Годунов, царь всея Руси, не мог спокойно спать. Ночные кошмары одолевали его, просыпаясь по ночам, он в страхе всматривался на стену и видел маленькую тень, он чувствовал, что тень эта – призрак убиенного царевича Димитрия. Тогда Годунов принимался метаться по комнате, зажигая все свечи, что стояли на столе и у окна, призрак исчезал, но тревога не уходила. Царь чувствовал боль в области сердца и ему начинало казаться, что он сходит с ума. В довершении ко всему, болезнь обострилась: несколько раз у него из носа текла кровь. Лекари давали лекарства, снадобья, но ничего не помогало. К тому же из Европы шла одна плохая новость за другой: король Сигизмунд официально признал беглого монаха чудесно спасшимся Димитрием Ивановичем, самозванец, получив поддержку в лице Речи Посполитой теперь уже всерьез намеревается идти войной на Русь, дабы «вернуть» трон.
Борис Годунов написал два письма: одно польскому королю, другое – австрийскому императору Рудольфу II, в которых он разоблачает мнимого царевича называет «подлого расстригу самозванцем и еретиком» именем Григория Отрепьева, сыном Богдана Отрепьева. Царь надеялся, что такое дознание остановит властелинов Европы и заставит их одуматься не делать поспешные шаги. Однако надежды на поддержку королей не оправдались. Что касается Рудольфа, то он ясно дал понять, что не имеет к этому никакого отношения и вмешиваться в отношения Руси и Польши не намерен; Сигизмунд же даже не ответил на послание, поговаривали, что он даже и не читал письмо царя. Делать было ничего, Борис Годунов остался один, единственную поддержку он мог получить у народа и армии. Но его люди доносили, что многие русские с нетерпением ожидают прихода царевича и готовы встать на его защиту любой ценой. Даже среди бояр и ближайших советников царя не было единения: большинство из них были бы рады увидеть крах Годуновых.
Уставший, больной, опечаленный, прошел Борис в большую палату и уселся на трон. Некогда так радовавший его блеск золота теперь казался ему фальшивкой и обычной подделкой, шапка Маномаха нестерпимо давила на лоб, словно сделана была из металла. Царь расстер виски и подумал: «Господи, что же будет со мной и моими детьми? Что ожидать дальше?»
К нему бесшумно подошла жена Мария и, обняв за плечи, тихо сказала:
– Ты печален, мой дорогой. Скажи, какие думы одолевают тебя?
Борис поднял покрасневшие глаза с набухшими веками и ответил:
– Ты спрашиваешь, что меня так тревожит? Так знай: некий расстрига, беглый монах Чудова монастыря Гришка Отрепьев не только объявил себя царевичем Димитрием, но даже запоручился поддержкой в Речи Посполитой и теперь готов идти на меня войной.
– Ты думаешь, что какой-то самозванец способ одолеть тебя, государя всея Руси, когда у тебя есть власть и армия, готовая сражаться за тебя до последний крови?
– Не самозванца я боюсь, а тех предателей, которые ждут его появления и готовы уже вставить мне нож в спину. Народ ропщет, проклиная меня как покушавшего на жизнь царевича, даже среди бояр есть те, кто пойдет за самозванцем. Не в Речи Посполитой, а здесь, на Руси его сила.
Царица Мария хотела было что-то возразить, как в зал вбежал, низко кланясь, командир стрельцов, по его лицу текли капли пота, зрачки в испуге были расскрыты. Упав ниц перед троном, он воскликнул:
– Государь…
– Что случилось? – воскликнул Годунов и вскочил с места, предчувствуя беду.
– Царь, народ собрался перед дворцом и требует признания царвича Димитрия. Охрана ничего не может поделать, сотни людей на площади кричат о твоей несправедливости.
Комок застрял в горле Бориса, от ужаса он не мог произнести ни слова. Бледной и расстерянной казалась Мария, которая теперь поняла реальность угрозы их жизни.
– Прикажи отцепить площадь и никого не подпускать. Пусть люд московский расходится по домам.
– Увы, государь, мы не в силах противостоять толпе.
– Я не хочу восстания! – вскричал Годунов.
Командир стрельцов глубоко вздохнул и проговорил:
– Восстание уже началось.
И тут откуда-то с улицы донесся гул толпы. Царь вместе с царицей мельком глянули в окно и ужаснулись: народ силой напирал на заслоны, несколько солдат, что охраняли дворец, были смяты. Государь содрогнулся. Теперь решено: нужно немедленно вызвать Василия Шуйского, с помощью которого ему удасться утихомирить бунтующую чернь.
– Хотим видеть царя!
– Хотим слышать государя!
– Царя! Царя!
