Вошел один из стрелков и, поклонившись, проговорил:
– Государь, к тебе посетитель.
– Кто?
– Он не представился, но сказал, что ты будешь рад встречи с ним.
– Хорошо, проведи его в мой кабинет.
Молодой человек встал, ему не хотелось ни заниматься делами, ни разговаривать с кем бы то ни было, однако обычаи требовали принять пришедшего и от этого некуда не деться.
Незнакомец широким шагом вошел в кабинет, где его уже поджидал молодой царь. Поначалу их глаза пристально смотрели друг на друга, но вдруг Григорий резко вскочил и, подойдя к нему, сказал:
– Я так рад видеть тебя, Пафнутий.
– Эх, а я думал, ты меня не узнаешь, – проговорил хриплым голосом бывший архимандрит.
– Садись, потолкуем.
Они уселись друг против друга, словно представляя контраст: царь был одет в зеленый кафтан с золотыми пуговицами, на груди у него сверкало большое ожерелье, на пальцах переливались кольца, высокие сапоги украшались вышивкой из золотых нитей, лицо безусое, безбородое было смелым и решительным. Иное дело Пафнутий: исхудавший, заросший всклоченной бородой, смуглолицый, одетый в черную рясу с большим капюшоном; сложно было представить, что этот человек мог спокойно общаться с государем с глазу на глаз.
– Ты сильно переменился за время нашей разлуки, – с долей зависти проговорил Пафнутий, разглядывая Григория с ног до головы.
– И ты тоже. Я бы даже не узнал тебя, если бы встретил на улице.
– Конечно. После твоего бегства из Москвы я попал в немилость к Годунову. Этот тиран сослал меня в дальний монастырь, объявив меня чуть ли ни преступником. А что я такого сделал? Лишь открыл некоему человеку правду.
– Видишь, я сделал все, что ты сказал. А теперь, – Григорий наклонился и тихо прошептал, – я знаю тебя, Пафнутий, зачем ты здесь. Милости просишь?
– Не милости, а справедливости. Некогда я был архимандритом Чудовая монастыря, теперь же я жалкий изгнанник. Прошу, верни мне сан.
– Благодаря тебе я царь Всея Руси, разве я могу не оплатить тебе больше, чем ты заслуживаешь? Ты не будешь больше архимандритом, это слишком низко. Ты станешь самим митрополитом Крутицким, вторым человком после патриарха Игнатия.
– О, государь! – Пафнутий упал на пол и принялся целовать сапоги Григория.
Тот, глядя на него сверху вниз, сказал:
– Встань с колен, не нужно благодарить меня, сам себя поблагодари лучше.
Только бывший архимандрит поднялся на ноги, как в кабинет вбежал взмыленный Басманов. Он тяжело дышал, глаза его были широко раскрыты, в них читался испуг. Склонив голову, боярин проговорил громким голосом:
– Государь, только что схватили Шуйского, который на Лобном месте рассказывал толпе, будто ты беглый монах Гришка Отрепьев, называл тебя самозванцем и расстригой, и клялся, будто настоящий царевич давно мертв.
Пафнутий отступил на шаг, Григорий тяжело задышал, комок застрял у него в горле. Неужели, взойдя на престол, он будет тут же свергнут? Ну уж нет! Власть, данную им, он никому не отдаст.
– Где сейчас заговорщики? – резко спросил царь.
– Их схватили и арестовали. Что прикажешь дальше делать?
– Казнить! – сразу же, не задумываясь, ответил Григорий, его глаза злобно блестели в тускло освещенной комнате.
Петр смотрел на него, таким еще он его не видел: злым, жестоким, холодным, будто это был не царь Димитрий, а другой человек.
Казнь была назначена на 23 июня. Василия Шуйского, связанного за руки, вели на плаху к Лобному месту. Московский люд еще с утра собрался на площади, дабы поглазеть на казнь боярина, говорившего непотребные слова в адрес государя. Григорий Отрепьев, стоя у окна, наблюдал за происходящим. Ему было хорошо видно, как Шуйского ставят на табурет, как надевают на шею петлю, как ему зачитывают его преступления. Царь до боли в ладонях сжал пальцы, мысли одна за другой вертелись в голове: «Что будет, если его казнят? А вдруг народ уверует в слова Шуйского после его смерти? Вдруг найдутся еще сторонники заговора, которые попытаются убрать меня? Господи, помоги мне». Молодой человек сжал руками виски, чувствуя, как в них бурлит кровь. Он не слышал, но чувствовал внутренним чутьем, как Василий Шуйский перед смертью винится в содеянном, прося прощение у царя и народа за хулу, возводимую на государя, как просить сохранить ему жизнь и более не держать зла. Думай, думай, вертелось у Григория в голове. Вдруг он резко подошел к двери, распахнул ее и крикнул: «Гонца ко мне!»
Петля медленно затягивалась на шеи у Шуйского. Боярин, весь бледный, испуганный, шептал молитву, то и дело закрывая глаза. Он взглянул на небо и слезы выкатились из глаз, не хотелось умирать. Остались последние секунды жизни… но что это? Почему толпа закричала, почему многие принялись неистово креститься? Василий огляделся по сторонам и вдруг почувствовал, что петли нет на шеи, краем глаза увидел, как царский глашатай, развернув послание, прочитал:
– Именем государя Всея Руси Димитрия Ивановича, по милости Божьей сохраняет жизнь боярина Василию Шуйскому, а также его братьем, заменив казнь ссылкой в пригород Галича.
