– У вас очень ненадежный замок. На Гудини я, знаете, не тяну.
– Что вам нужно от меня?
– О, совершенно ничего. – Роман смотрел на него, вскинув подбородок, заложив руки в карманы брюк и расставив ноги. На долю секунды ему вспомнился пес, но Левис, который пытался казаться грозным оскорбленным хозяином и который за все эти годы ни капли не изменился в лучшую сторону, быстро вернул к себе все его внимание. – Вы никогда не были способны дать мне что-то. Кроме сомнений и неуверенности в себе, если это считается. Но я их не принял.
Роман сдвинулся с места и подошел чуть ближе, на что Левис тут же среагировал и отшатнулся, ухватившись за изголовье кровати.
– Кстати, поздравляю с победой в суде. Рорк – хороший адвокат.
– Вон оно что?! Я этого не делал! Повторяю, не делал, и суд это подтвердил!
– Верю, учитель.
– Тогда какого… – снова начал было Левис. Роману это надоело. Собеседника скучнее было не придумать.
– Вы этого не делали, потому что при всей своей омерзительности пистолета в руках никогда не держали. Но вы правы, отчасти ваша победа в суде привела меня сюда. Лишь отчасти, потому что не будь разбирательства, этого все равно было бы не избежать.
– Чего – этого?
– Правосудия, – спокойно ответил Роман, глядя на Левиса своими светлыми глазами. Он вздохнул, не замечая ни тени понимания в лице напротив. – Скажите, учитель, вы действительно получали удовлетворение, окружая себя идиотами и издеваясь над хорошими, умными людьми, которых так боялись, что отчаянно втаптывали их в грязь, пока многие просто не захлебывались, а другие вовсе не предпочли притвориться мертвыми? Вам это нравилось?
– Не понимаю, чего вы хотите от меня. Денег? Сейф в шкафу за вашей спиной! Забирайте! Все забирайте, если вам от этого легче!
– Мне это не нужно.
– Мои акции? Они тоже там. Забирайте, несчастный проходимец! Горите в аду со своими заумными речами! Забирайте, пусть сгорят вместе с вами!
Левис распалялся все сильнее, брызжа слюной. Лицо, руки, толстый живот – все ходило ходуном. И чем яростнее он становился, тем сильнее становилось спокойствие внутри Романа. Человек напротив него не заслуживал ни понимания, ни жалости, ни милосердия. Все его ценности состояли из забитого сейфа и дырявой морали, которую он имел глупость и наглость внушать другим, идеализируя, превознося как непреложную истину. Он и теперь не слышал. Не понимал. Просто не мог. Нет, каплю жалости Роман все же почувствовал. Но жалости презренной, которую можно испытать лишь к ничтожеству, которому не осталось ничего, кроме такой же ничтожной и жестокой смерти.
Роман захлопнул за собой дверь. Не отводя взгляд от Левиса, он нащупал в сумке нож. Оказавшись взаперти, учитель начал потеть еще сильнее, если это вообще было возможно.
– О, вы ведь хороший человек, Ареклетт! Вы всегда были достойным юношей, черт вас дери! Самым умным в классе, я бы сказал. Так неужели вы можете опуститься до всего этого?
– И вам понадобилось двадцать лет, чтобы все это понять? Бросьте, учитель. Не вредите себе еще больше.
– Скажите же, что вам от меня нужно?! – взвыл Левис.
– Ничего. От вас – ничего. От мира – стать чище. От лжи и лицемерия – сгинуть. От глупости, душащей правду, знание и талант, – умереть.
Роман оказался рядом со стариком так внезапно, словно в нем вдруг пробудились сверхъестественные способности. Именно так и показалось Левису, который только и успел, что выкатить глаза и раскрыть рот в крике, который так и не прозвучал. Одним точным и сильным движением Роман вогнал нож в живот учителю и протянул его вниз, до самого паха. Он удерживал старика за плечо, пока тот не перестал хрипеть и булькать и не затих насовсем. Роман вынул нож и разжал пальцы, наблюдая, как тело рухнуло на пол с глухим стуком.
Ковер был безнадежно испорчен. Роман прошел в ванную, вымыл нож и руки в перчатках. Задержал взгляд на коллекции электрических зубных щеток и лишь покачал головой. Он вернулся в комнату, чтобы забрать сумку, и вдруг замер, глядя на распластавшееся тело. Роман столько раз представлял себе его вот так – получившего по заслугам, но теперь все равно смотрел, как завороженный, на застывшие глаза, раскрытый рот, на то, как кровь, почти черная в плохом свете, пропитывает ковер. В рамках над письменным столом висело несколько почетных наград и свидетельств о присвоенных званиях. Вытаращенные мертвые глаза бывшего учителя уставились как раз на них. Роман прочитал их все, потом снял рамку с самой первой грамотой – отличнику народного просвещения за творческую работу по обучению и воспитанию, за разработку методик внедрения новых образовательных технологий. Он вынул ее и подержал в руке, разглядывая подписи и штампы. Затем свернул и засунул в раскрытый рот бывшего отличника труда, следя за тем, чтобы не наступить в кровь.
Прежде чем покинуть дом, Роман выглянул в окно – оно выходило на дорогу, как раз туда, где он видел черного пса. На обочине никого не оказалось. Лишь плотные клочки тумана цеплялись за редкие кустарники.