Гринвич-парк полностью

Я возвращаюсь в дом. Уже гораздо позднее, чем я думала. Музыки больше не слышно. Весь этот хаос — строительный мусор, тлеющие уголья и битое стекло — быстро приводят меня в чувство. Бедная Хелен. Она была права. Вечеринка переросла в разгульный шабаш. Пожалуй, я поступила опрометчиво, уговорив ее устроить празднество, ведь ей скоро рожать. А Чарли чем думал? Разве можно было приглашать столько народу?

На кухне одна только Серена. К моему удивлению, она занимается уборкой. Вымыла все бокалы и теперь выскабливает все кухонные поверхности, оттирая красные винные пятна. Волосы она собрала на макушке в небрежный пучок. Хозяйственные перчатки на длинных худых руках Серены смотрятся просто комично. Банки и бутылки она сложила в зеленый мусорный пакет. Возможно, я ее недооценивала.

— Чаю хочешь? — предлагает она, увидев меня. — Я только что заваривала для Хелен.

— Спасибо, обойдусь.

Я замечаю у чайника бутылек с таблетками — вроде бы от головной боли. Пожалуй, приму одну, думаю я.

— А где Хелен?

— Спать пошла. А я вот решила взяться за уборку, — говорит Серена, с улыбкой показывая на бардак вокруг.

— Давай помогу, — киваю я.

Он говорит ей, что подежурит немного — для верности. Новые сюрпризы им не нужны. Она уходит. Он слышит, как она двигается по дому — будто привидение. Под ногами скрипят половицы. Дом изо всех сил старается не выдать своих секретов.

Когда сидеть в доме становится невыносимо, он гасит свет и выходит на улицу. Прихватив бутылку виски. Пьет, ждет, пьет, пока в горле не начинает саднить. Он ждет утра, словно утро должно даровать ответ. Но время подходит, а утро все не наступает. Темно, очень темно.

На пепелище костра кто-то копошится. Поначалу он думает, что это лиса или крыса. Но потом видит блеск гладкого оперения, черного оперения, на свету отливающего синевой, как бархатное платье. Но это не бархат. Перья. Ворон прилетел похоронить мертвых.

Ворон взлетает на живую изгородь, складывает крылья и смотрит на него. Светит луна. Тишина. Глаза у птицы иссиня-черные, лапы ядрено-красные. Горб. Ворон вертит головой во все стороны. Сзади на него глядят четыре розы с чистыми непорочными личиками.

Он приподнимает бокал, приветствуя ворона. Говорит ему: «Никогда».

И ворон каркает в ответ:

Никогда.

Никогда. Никогда. Дверь в подвал.

Когда прекратилась музыка? Где взять воды? Надо встать, я пытаюсь, но не могу. Вот тогда-то мое тело вновь начинает обретать чувствительность. Первыми оживают руки. Запястья тяжелые. Мне кажется, что их отягощают браслеты. Золото и бриллианты.

Нет, не браслеты. Что-то теплое. Цепкое, сдавливающее, как тиски.

Усилием воли я фокусирую взгляд. Небо тоже исчезло. Вместо него древесина и рифленый металл, изнанка гофрированного железа. И по обе стороны от меня — лодки, но мы не на воде. Лодки нагромождены одна поверх другой. Они длинные, на бортах краской выведены номера и названия. Их писал один и тот же человек? Какие названия? Не могу вспомнить. Не помню.

А на стенах… Длинные ложки, гигантские. Не ложки. Лопасти? Весла. Это весла.

Тихо-то как. И очень холодно. Но в то же время ощущение жара, что-то горячее вжимается в меня. И только теперь я замечаю боль — будто красный флаг вдалеке. Но стоило только ее почувствовать, и она уже не отпускает. А потом эта боль всюду, расплывается, как чернильное пятно на воде. Начинается снизу и расползается по всему телу. Сильная боль, мучительная. И теперь я вижу его лицо.

Лицо, которое уже видела. Темная челка, глаза с нависшими веками. Они смотрят на меня. Что со мной случилось? Тот, что молчит, на мне. Это он причиняет мне боль. Это он стискивает мои запястья. Это он производит шум. Это все он. Одеяло карябает шею.

Уф. Уф. Уф.

А за ним — еще один. Смеется.

Уф. Уф. Уф.

Боль затмевает паника. Я отрываю голову от земли, но плечи следом не поднимаются. Запястья пришпилены. Я открываю рот. Нужно что-то сказать.