Гринвич-парк полностью

— Это другое. Люди забывают выключить духовку или взять ключи, выходя из дома. Но так, чтобы из памяти вывались целые временные отрезки… — Я на время умолкаю. — А что, если… — Я понижаю голос. — Что, если это из-за меня? Я не должна была кричать на нее и выгонять из дома. Что, если с ней приключилась беда, и в этом виновата я?

Серена широко распахивает глаза.

— Хелен, прекрати! Ты ни в чем не виновата.

Я вытираю лицо, шмыгая носом в рукав.

— Но вообще-то это очень странно. Как она могла просто взять и исчезнуть? Почему никто не видел, как она уходила?

— Народу было много, — пожимает плечами Серена. — Гости напились. С какой стати кто-то должен обращать внимание на незнакомую девушку, покидающую вечеринку? — Она встает, обеими руками хватается за поясницу. Живот у нее теперь гораздо больше. — Если специально ничего не высматривать, ничего и не заметишь.

Я наблюдаю за Сереной. Она смотрит в окно, кончиками пальцев массируя поясницу.

— Серена, — говорю я. — Я должна тебе что-то сообщить. Это касается Рейчел. Давно нужно было тебе рассказать.

Дождь всех разгоняет, буквально смывает прохожих с улиц. Они неуклюже бегут, горбясь под импровизированными зонтами — журналами, сложенными вдвое газетами. Съеживаются в дверных проемах, под навесами магазинов. Вытаскивают телефоны и звонят, прося о помощи.

В этой части города никто ни на кого не смотрит. Я миную пиццерию, биржу труда. В прачечной работают стиральные машины, их барабаны крутятся и крутятся, напоминая вращающиеся глаза. Вроде бы и город, вроде бы и люди здесь есть, а чувствуешь себя как в пустыне. В лужах на тротуаре, как в сером зеркале, отражается стальное небо.

Телефонная будка стоит под огромным рекламным щитом. На нем отслаивающаяся агитка уже проигравшей выборы стороны. Дойдя до него, он снимает шляпу. Здесь нет камер видеонаблюдения, они проверяли. Здесь только бетон, рев дорожного транспорта, пустые пакеты из-под чипсов, разбросанные по тротуарам.

Телефонная будка провоняла мочой, но таксофон работает. Не снимая перчатки, он достает из кармана куртки монету. Набирает номер, глядя на плакат, с которого на него апатично взирают полуголые девицы.

Мы с Кэти сидим на диване у нее дома. Перед нами коробки с пиццей. На экране телевизора застыл кадр старой романтической комедии. В окна колошматит дождь; глухой стук волнами накладывается на свист ветра в деревьях Дартмут-парка.

Я больше не могу находиться дома. Нас с Дэниэлом осаждают журналисты, постоянно звонят в дверь, спрашивают про Рейчел. В таком же положении, по-видимому, пребывают и ее соседки по квартире, а также сотрудники клуба, где работает Чарли. Я отправила Дэниэлу SMS, предупредила, что поеду к Кэти, подальше от репортеров. Он встревожился, не хотел, чтобы я уезжала далеко от Гринвича, ведь теперь уже ребенок может родиться в любой момент. Но я заверила его, что ничего страшного со мной не случится. Даже если начнутся схватки, раньше чем через несколько часов в больнице мне делать нечего, объяснила я мужу. Меня так и подмывало добавить: Ты бы и сам это знал, если б посещал вместе со мной занятия для будущих родителей.

У Кэти уютно. Конечно, глупо ей завидовать: вся ее квартира размером с нашу гостиную, если не меньше. Но порой я задумываюсь, как бы я жила, будь у меня небольшое пространство, которое принадлежало бы только мне, которое не надо было бы делить с Дэниэлом. Кот Кэти, Сокс, устроился между нами, свернувшись клубочком. Мы берем из коробки кусочки пиццы, пальцами подхватывая нити моцареллы. Я интересуюсь у Кэти, виделась ли она с Чарли после того, как я заставила его пойти в полицию.

Кэти качает головой.