— Тогда я почитаю тебе то, что написал сегодня.
— Ты закончил пьесу?
— Да, я уже давным-давно продумал каждую сцену до мельчайших подробностей.
— О, Атли, ты всю ее написал, и последний акт тоже?
— Какое это имеет значение! Но, знаешь, мне расхотелось читать тебе. Все эти твои расспросы, Гвюдрун, действуют мне на нервы.
— О Атли.
— Ты помнишь мои листки, Атли?
— Твои листки? Какие листки?
— Листки с маленькими операми, стихами и рассказами.
— Я совсем забыл про эти детские забавы.
— Ты говорил, что у одного стихотворения есть крылья.
— Тогда у всего были крылья.
— А теперь?
— Теперь…
— Куда ты, Атли?
— К чему эти расспросы? Я что, должен отчитываться перед тобой в каждом своем шаге? Ты ведь не желаешь пойти со мной?
— Нет.
Гвюдрун смотрится в зеркало. Неужели это ее лицо? Волосы уже начали седеть.
Разве она не собиралась издать письма Атли, когда ее волосы станут белыми как снег?
Волосы у нее еще не белые, просто седоватые.
Сегодня Атли вернется поздно.
Гвюдрун играет на пианино.
Она не сочиняет ничего нового, лишь вспоминает то, что знала когда-то давным-давно. Звуки забытых мелодий и стихов всплывают в ее памяти. Далекие, слабые, словно маленькие дети, которым не дано было вырасти π окрепнуть.
Где ее дети? У нее их никогда не было? Или они тоже оставили ее? Где Атли?
Откуда такая пустота?
Однажды она так же мучилась.
Нет, не так же.
Тогда она могла бежать во мрак, а теперь бежать некуда.
О мама.
Голова Гвюдрун падает на ночной столик.
Она проводит рукой по лбу и громко стонет.
— Ты поранилась, Гвюдрун?
Кто это? Мама?
Она не видела ее уже целую вечность.
Гвюдрун открывает глаза. Она дома, в своей старой постели. В комнате светло, и мать сидит рядом на краю кровати.
— Теперь тебе лучше, родная. Ты очень долго спала.
— Спала? Я проспала много, много лет?
— Нет, не много лет, но много часов.
— Значит, мама, мне все приснилось?
— Нет, Гвюдрун. Это был не сон, но пастор говорит, что еще есть надежда.
Есть надежда. О мама! Гвюдрун закрывает глаза.
Солнечные лучи освещают ее лицо. Горе давит уже не так сильно.
Что еще ей пригрезится? Или явь — это сон, а сон — явь?
