Он был таким же, как и большинство раздражительных старых холостяков, – недолюбливал малышей. Он был снисходителен к медвежатам лишь настолько, насколько способен какой-нибудь закоренелый женоненавистник быть снисходительным к розовому младенцу. Но жестоким он не был и за всю свою жизнь не убил ни одного медвежонка. Трепал он их немилосердно, когда они набирались нахальства и приближались к нему совсем близко. Но колачивал их при этом только мягкой подушечкой лапы и не сильно – так, чтобы медвежонок только отлетел, перекувыркиваясь, как пушистый маленький мячик. Этим и ограничивалось выражение неудовольствия Тэра, когда какая-нибудь случайно забредшая медведица-мать вторгалась со своими чадами в его владения. Во всех же остальных отношениях он вёл себя безупречно, как истый джентльмен. За ним никогда не водилось такого, чтобы он стал прогонять медведицу с медвежатами, как бы она ни была ему неприятна. Даже если заставал их поедающими убитую им добычу, и то ограничивался только тем, что давал медвежатам шлепка.
Отступить от этого правила ему пришлось лишь однажды. Год назад он с позором изгнал отсюда одну форменную Ксантиппу[19]. Эта медведица упорно старалась внушить ему, что никакой он не хозяин здесь. Гризли для поддержания своего мужского достоинства пришлось задать ей основательную взбучку. Она удирала из его царства со всех ног, и трое злых медвежат неслись за ней, подпрыгивая, как чёрные игрушечные шары, надутые воздухом.
Рассказать об этом следовало, так как иначе читателю будет непонятно то внезапное раздражение, которое охватило Тэра, когда он, огибая кучу валунов, почувствовал этот тёплый и, главное, так хорошо знакомый ему запах. Остановившись, он повернул голову и негромко проворчал какое-то своё медвежье ругательство.
В шести футах от него находился медвежонок, один-одинёшенек. Раболепно распростёршись на белом песке, извиваясь и дрожа, он не знал, друг перед ним или враг. Ему было не больше трёх месяцев. Он был ещё слишком мал, чтобы странствовать одному, без матери. Острая рыжая мордочка и белое пятно на грудке свидетельствовали о его принадлежности к семейству чёрных медведей, а не к гризли. Всем своим видом он старался дать понять: «Я потерялся… Не знаю, то ли заблудился, то ли меня украли… Я голоден, и мне в пятку попала игла дикобраза». Но Тэр, не обращая на это никакого внимания, снова сердито заворчал и принялся осматривать скалы, отыскивая мать.
Её нигде не было видно. Не слышно было и её запаха. Поэтому гризли снова повернул свою огромную голову к медвежонку.
Мусква – так назвали бы его индейцы – подполз на своём животике на фут или два поближе и ответил Тэру, дружелюбно изогнувшись в знак приветствия. Потом прополз ещё полфута. Раздалось ворчание. «Ни шагу дальше, – говорило оно достаточно ясно, – а то полетишь у меня вверх тормашками!» И Мусква понял и замер на месте, прижавшись к земле.
Тэр ещё раз огляделся кругом. Когда же глаза его снова обратились к Мускве, то между ними оставалось уже меньше трёх футов. Мусква смущённо ёрзал по песку и жалобно хныкал. Тэр замахнулся правой лапой. «Ещё один дюйм, и ты у меня получишь!» – проворчал он. Мусква весь изогнулся и задрожал. Облизнул губы красным язычком, сделав это отчасти с перепугу, а отчасти взывая к милосердию Тэра, и, несмотря на занесённую над ним лапу, подполз к гризли ещё дюйма на три. Тэр ещё раз проворчал что-то себе под нос, но уже потише. Тяжёлая лапа опустилась на песок.
В третий раз он огляделся, потянул носом и снова заворчал. Каждый старый, закоренелый холостяк, безусловно, понял бы, что он хочет сказать. «Да куда же в самом деле запропастилась мать этого малыша?» – говорило его ворчание.
Но вот что случилось дальше.
Мусква подполз к раненой ноге Тэра, приподнялся, почувствовал запах незажившей раны, и осторожно лизнул её; язычок его был как бархатный. И, пока медвежонок зализывал его рану, Тэр стоял не шевелясь и не издавая ни звука. А потом опустил свою огромную голову и обнюхал этот мягкий дружелюбный комочек. Мусква жалобно захныкал, как это делают все оставшиеся без матери дети. Тэр снова заворчал, но уже не сердито. Теперь это уже не было угрозой. Своим огромным горячим языком гризли лизнул медвежонка в мордочку.
«Ну ладно, пошли», – сказал он, снова пускаясь на север. И за ним по пятам последовал оставшийся без матери маленький медвежонок с рыжей мордочкой.
Ручей, вдоль которого шёл Тэр, был притоком Бэбин и брал своё начало неподалёку от Скины. Идя к его истокам, гризли забирался всё выше. Местность становилась суровой и дикой. Когда ему на пути попался чёрный медвежонок Мусква, Тэр успел уйти уже миль на семь-восемь от верхней гряды Великого Водораздела.
Склоны гор отсюда выглядели уже иначе. Они были сплошь изрезаны узкими тёмными расщелинами. Во всех направлениях громоздились огромные массивы скал, зубчатые утёсы, крутые сланцевые оползни. Ручей стал бурливым, и идти по нему было всё труднее.
