— …Подсовывал ему Ренуара. Думал, может, обнаженная натура привлечет! Помнишь, нашел у него как-то порнографию? Куда там! И Ренуар побоку, и отец…
— Ворчишь, ворчишь целыми днями! — не выдерживала мать. — Что ты пристал к парню? Кроме твоей живописи, нет. больше ничего? Он увлекается географией! Рисует карты, читает книги знаменитых путешественников, собрался учить языки! Я купила ему три разговорника, как он просил! Делом занят, понимаешь? Не слоняется по улицам, как другие! Что еще надо?
Отец умолкал и, громко вздыхая, продолжал листать свой альбом. Мама тоже не изменяла своим привычкам, слушала на кухне джаз. Каждый жил сам по себе, имея собственный тихий, замкнутый мирок.
Вечный конфликт отцов и детей разрастался. В подростках силен дух противоречия. Гена восставал против очевидного, против прописных истин, против установившихся в обществе моральных норм. Но стоило отцу настроить приемник на западную радиоволну и начать критиковать коммунистическую действительность, как Гену будто подменяли. В нем просыпался ярый комсомолец, патриот, закаленный в боях с идеологическим противником.
Уже потом, через много лет, Гена понял, почему отца не устраивала советская действительность. Слишком велика была пропасть между репродукциями в альбомах и гипсовыми идолами в его мастерской. Он приспособился, чтобы кормить семью. Ему льстило всеобщее признание, портрет в газете, хвалебная статья. Ведь кем он был до этого? Заводским оформителем. Его часто награждали грамотами и ценными подарками, но разве это могло как-то компенсировать то, что рвалось изнутри? Незаурядность, талант, данные ему Богом, отец старался залить водкой! Морем водки!
Эпоха кончилась. Империя рухнула. Изваяния идолов зашатались. Барельефы с «Аврорами» пошли трещинами и обвалились. Витражи, призывавшие в коммунистическое завтра, превратились в груду битого стекла. Что осталось? Маленький бюстик доктора Фрейда в вестибюле психлечебницы, замаскированный под Маркса. Пастельный портрет Любоньки, с неведомым зверенышем на плече, разодранный в клочья и не восстановленный. Был еще один портрет. Отец нарисовал сына. Нарисовал углем на куске ватмана. Резко, угловато, почти карикатурно.
Стоял душный июль с ночными грозами. Гене исполнилось пятнадцать. На день рождения съехались родственники, устроили шумное застолье. Отец дал слово, что не будет пить. На глазах у всех он действительно пил только минералку, но, очевидно, успевал наверстать упущенное, выходя из-за стола. К вечеру у него заплетался язык, и Гена чувствовал себя обманутым. Он закрылся в своей комнате, откинул дверцу секретера, запиравшуюся на ключ и служившую ему письменным столом. Достал огромный тяжелый этнографический атлас и принялся изучать народы Северного Кавказа.
Его окликнули, чтобы попрощался с гостями.
Они с мамой вышли на балкон. Долго махали руками, пока те не скрылись из виду.
Дом обволакивали тучи. Ветер нарастал.
— Хорошо! — сказала мама. Он никогда не видел ее такой счастливой. — Так хорошо! Снова будет гроза. Давай еще постоим! Пока не начнется ливень!
Он не смел ей отказать. Тем более что отец не подавал признаков жизни, а значит, действительно все было не плохо.
Они болтали, дул ветер, падали первые, осторожные капли дождя. У них недавно появилась общая тема. Фанатичная поклонница джаза, мама приспособилась и к рок-музыке, которой увлекались Генины сверстники.
Под глухие раскаты грома, мокрые и счастливые, они вернулись в комнату. Мама вскрикнула. У нее подкосились ноги, и Гена едва успел ее подхватить.
Отец лежал на столе, традиционно сложив на груди руки. Он держал в руках горящую свечку. А вокруг были расставлены вазы с розами и пионами.
На Гену в тот миг напал истерический смех, и он никак не мог остановиться.
— Вот так бы я хотел умереть, — сообщил домочадцам отец и задул свечку.
Когда вовсю бушевала гроза, он постучался в комнату сына и попросил:
— Можно, я с тобой посижу?
Гена не ответил. Даже не взглянул в его сторону, а еще глубже зарылся в этнографический атлас.
Таким он и вышел на куске ватмана, рассерженным, угловатым, склоненным над письменным столом.
Отец громко сопел носом и усердно работал углем. А Гена никак не понимал, почему тюрки-караимы оказались в Литве. «Вот так хотел бы я умереть! Вот так хотел бы я умереть!» — стучало у него в ушах.
Отец умер через два месяца. Умер тихо, как праведник. За окном палило солнце. Бабье лето стояло в самом разгаре. Гена на пять минут примчался из школы, чтобы переодеться в спортивный костюм и убежать на футбольное поле. Он крикнул с порога: «Привет» — и прошмыгнул в свою комнату. Показалось странным, что никто не ответил на его приветствие. Мама, возможно, ушла в магазин за покупками, но силуэт отца он заметил сквозь рельефное стекло двери.
Не зашнуровав кеды, Гена вышел в прихожую и позвал: «Папа! Ты дома?» В ответ из гостиной раздалось громкое жужжание осы.
Он приоткрыл дверь.
Отец сидел за столом, уткнувшись в открытый альбом и крепко зажав в кулаке старомодные очки.
«Папа, тебе плохо?»
